понедельник, 18 ноября 2019 г.

Послание Президента Музея изобразительных искусств имени Пушкина Ирины Александровны Антоновой.

«Я думаю, в первые десятилетия XX века закончился огромный исторический период в искусстве, включающий в себя и тот, что начинался Ренессансом. Мы свидетели действительно большого кризиса художественной системы. И этот кризис может длиться не одно столетие, сопровождаясь реминисценциями. На разных этапах это было: от Античности к Средним векам, от Средних веков к Возрождению. И вот сейчас, захватив почти весь двадцатый, этот кризис, вероятно, продлится и весь XXI век. Меня часто спрашивают, что такое «Черный квадрат» Малевича. Я отвечаю: это декларация — «Ребята, все кончилось». Малевич правильно тогда сказал, суммируя глобальную деформацию и слом, отраженные прежде в кубизме. Но ведь трудно с этим смириться. Поэтому и началось: дадаизм, сюрреализм, «давайте вещи мира столкнем в абсурдном сочетании» — и поскакало нечто на кузнечиковых ногах. И дальше, и дальше… уже концептуализм, и проплыла акула в формалине. Но это все не то, это упражнения вокруг пустоты: чего бы такого сделать, чтобы удивились и не обсеяли.
Больше того, начиная с XVIII века начался глобальный процесс, который я называю «Гибель богов» — недаром есть такая опера у Рихарда Вагнера. Потому что этот фактор — мифологический — перестал быть главным содержанием и оказывать влияние на пластические искусства. Можно писать «Явление Христа народу» и в тридцатом столетии, но его время, время известного нам великого искусства, кончилось. Мы видим, как разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала, то есть искусства как высокого примера, к которому надо стремиться, сознавая все свое человеческое несовершенство. Возьмите Достоевского. Его Сонечка в совершенно ужасающих обстоятельствах сохраняет ангельскую высоту духа. Но в новом времени, а значит, и в искусстве Дух становится никому не нужен. Поскольку искусство, хотите вы этого или нет, это всегда диалог с миром.
А в мире и сейчас, и в обозримом грядущем осталась только реальность как стена, как груда кирпичей, которую нам и показывают, говоря: вот это искусство. Или показывают заспиртованную акулу, но она вызывает только отвращение, она не может вызвать другое чувство, она не несет ничего возвышенного, то есть идеала. Как выстраивать мир вокруг отсутствия идеала?.. Я не пророк, но мне ясно: то, что сейчас показывают на наших биеннале, это уйдет. Потому что консервированные акулы и овцы — это не художественная форма. Это жест, высказывание, но не искусство.
Пока есть — и он будет длиться долго — век репродукций, век непрямого контакта с художественным произведением. Мы даже музыку слушаем в наушниках, а это не то же самое, что слышать ее живьем. Но репродукция ущербна, она не воспроизводит даже размера, что уж говорить о многом другом. Давид и его уменьшенный слепок — это не то же самое, но чувство «не то же самое», оно потеряно. Люди, посмотрев телевизионную передачу о какой-либо выставке, говорят: «Зачем нам туда идти, мы же все видели». И это очень прискорбно. Потому что любая передача через передачу абсолютно не учит видеть. Она в лучшем случае позволяет запечатлеть сюжет и тему.
Постепенно люди отвыкнут от прямого общения с памятниками. К сожалению, несмотря на туризм и возможность что-то посмотреть, новые поколения все больше будут пользоваться только копиями, не понимая, что есть огромная разница между копией и подлинным произведением. Она зависит от всего: от размеров, материала, манеры письма, от цвета, который не передается адекватно, по крайней мере, сегодня. Мазок, лессировка, даже потемнение, которое со временем уже входит в образ, мрамор это или бронза, и прочее, прочее — эти ощущения окончательно утеряны в эпоху репродукций. Я не мистик, но есть определенное излучение той силы, которую отдает художник, работая над картиной иногда много лет. Это насыщение передается только при прямом контакте. То же с музыкой. Слушать музыку в концертных залах и ее воспроизведение даже на самом новейшем носителе — это несравнимо по воздействию. Я уже не говорю о той части общества, которая читает дайджесты и выжимку из «Войны и мира» на сто страниц.
Вот с этим укорочением, уплощением и обеззвучиванием человечество будет жить, боюсь, долго. Необходимо будет снова воспитать в человеке понимание, что ему необходим сам подлинник как живой источник, чтобы сохранять полноценный тонус эмоциональной жизни.
Власть технологий приведет к тому, что все будет исчерпываться получением информации, но будет ли уметь человек грядущего читать глубину, понимать суть, особенно там, где она не явна? Или он не увидит ничего, например, в суриковской «Боярыне Морозовой», кроме фабулы: на санях увозят женщину, поднимающую свой знак веры, а кругом народ. Но почему сани идут из правого угла в левый верхний? Между тем это не просто так, Суриков долго над этим работал и почему-то сделал так, а не по-другому. Будут люди задумываться над тем, почему тот или иной портрет профильный, а не фасовый? Или почему, например, фон просто черный?
Чтобы содержание искусства было доступно людям будущего, надо смотреть на великие картины, надо читать великие произведения — они бездонны. Великая книга, будучи перечитанной на каждом новом этапе жизни, открывает вам свои новые стороны. Я пока знаю тех, кто перечитывает великие книги. Их еще много. Но все больше будет людей, кто никогда не станет перечитывать ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гете, ни Томаса Манна. Понимание поэзии тоже уходит. Думаю, в будущем только редчайшие люди будут наслаждаться строками «На холмах Грузии лежит ночная мгла…».
Я не могу предвидеть изменения во всей полноте, как не могла предвидеть интернет. Но знаю, что необходимость в искусстве, вот в этом эстетически идеальном типе деятельности человеческой, снова наберет силу — но мы пока не знаем, в какой форме. И знаете, из чего я делаю такой вывод? Из того, что люди — вы, я, много еще людей — они продолжают рисовать пейзажи, писать стихи, пускай неумелые и незначительные, но эта потребность есть. Маленький ребенок всегда начинает рисовать маму — сначала вот этот кружочек и палочки, потом, когда сможет, он напишет «мама», а потом нарисует рядом домик, потому что он в нем живет. Потом он сам сочинит песенку, потычет пальчиком в клавиши и сыграет мелодию. Первобытный человек лепил Венеру с мощными формами, как Землю, которая рождает. Потом она превратилась в Венеру Милосскую, в Олимпию и Маху. И пока у нас будут две руки, две ноги, пока мы будем прямоходящими и мыслящими, потребность в искусстве будет. Это идет от человеческой природы с начала времен, и все будет так, если ее, конечно, не искорежат совсем.
А пока не появились зеленые листочки, пока не видно новых Рублева, Леонардо, Караваджо, Гойи, Мане, Пикассо, так уж огорчаться не надо — человечество создало столько великого, что и нам с вами хватит вполне, и вообще всем.
Так получилось, что моя специальность подразумевает историческое видение. И в истории уже бывали такие моменты, когда все подходило, казалось бы, к финальной точке, но потом вдруг появлялись новые люди и что-то происходило. На это и следует надеяться. Потому что уж слишком сейчас явственна индифферентность по отношению к искусству. Культуре не помогают. Не помогают даже умереть. Просто совсем игнорируют. Но многие при этом делают очень умный вид и непрерывно кричат: духовность, духовность. Но нельзя же свести духовность только к религиозному мироощущению. Как нельзя не понимать, что плохое образование, несмотря на интернет, только добавляет хрупкости цивилизации в целом».

СЕВЕРНАЯ ИТАЛИЯ. ЗАРИСОВКИ.
Пляска антрацитовых ящерок
на светлых ступенях
римского театра.
Аркады, фрагменты мраморной отделки,
паруса полуразрушенных стен
и нещадное солнце,
распадающееся радужным спектром
под сводами ворот.
...
А когда я увидела снежные от старости
городские ворота и под ними – камни
с бороздами от повозок и колесниц,
не помня себя, я помчалась без карты к цели:
Арена ди Верона.
Каменная чаша была наполнена музыкой.
Она осушала потоки слёз, гасила огни костров.
И бледные тени лучились и тихо поднимались.
И наступала тишина.
...
Ранним утром у замка Скалигьери,
наклонившись друг к другу,
беседуют пинии,
воркуют голуби, щебечут ласточки.
Кирпичные стены покрываются испариной
в ожидании жаркого дня.
И розы склоняются в медленном реверансе,
ожидая посетителей,
которые, в гонке за прекрасным и вечным,
способны их заметить.
...
На крошечном балкончике,
увитом, конечно, плющом
и диким виноградом,
как ни тривиально это звучит…,
на крошечном балкончике
у моста Понте Пьетро,
над бурлящими водами Адидже,
что ведёт себя,
будто горная строптивая коза, -
млеть и утопать
под сонмом мельчайших брызг.
И жадно пить воду из запотевшей бутылки,
и ловить себя на мысли о том,
что вино в этих местах, кажется,
дешевле воды.
Так что, волей-неволей,
я шикую.
...
Романский стиль.
Итальянская ажурная готика.
Ранний ренессанс…
Здесь нужны ещё какие-то слова?...
Ну, хорошо. Я скажу:
сумеречный мир Леонардо.
На его полотнах мало солнца.
Потому что солнце –
он сам.
...
На Пьяцца дель Эрбе -
старинной торговой площади –
царит ощущение праздника.
Центр – как большой циферблат,
где всё вращается,
в толпе угадываются персонажи
из комедии дель арте, смеются
и едят самое вкусное на свете мороженое!
И ничего, что площадь совсем не круглая.
И ничего, что центр вращения – памятник,
стоящий в соседнем дворе.
Это – памятник Данте.
...
Фуникулёр, вместивший тридцать человек,
похож на стеклянную банку с рыбами.
Мы едем наверх и покачиваемся.
И вот: ветер и тысяча восемьсот!
Брр! Скачем, как альпийские козы,
и готовы лизать доломиты.
Наступает знакомая эйфория
покорителя вершин – только распахни руки!
Однако, где же приземлятся парашютисты,
зависшие над озером?
...
Спускаясь в Альпах по канатной дороге,
стараюсь не болтать ногами,
но чувство, что я – ребёнок на аттракционе
не проходит: ни шелковицы внизу не достать,
ни шелковистых – тутовых тучек.
А между ними проглядывает синяя доска неба:
она вся исчерчена белыми мелками
детских таких самолётиков!
...
Причастившись святых таинств
у алтаря девятого века
в Сан Северо, Бардолино,
стали ждать паромчика
вместе с утками.
А утки пёстрые, с белыми отметинами –
утиные такие дворняжки.
Погрузились и поплыли
по морю-морю, по чудо-озеру,
где каждое местечко –
маленькая такая сказка
с легионерами и рыцарями
одновременно.
...
Ветер Пелер дует здесь по утрам,
а ветер Ора – после обеда.
И так каждый день: Север – Юг – Север,
как маятник.
И хочется остаться озёрной птицей
в этом зачарованном пейзаже
между гор и гор,
на глади изумрудной воды.
...
Когда читаешь о Катарине Сфорца
и о миланских герцогах,
о несокрушимых бастионах крепости,
которую взял наш Суворов,
а потом пошёл через Альпы…
Нет… Это лучше увидеть
своими глазами: и крепость,
похожую на Московский кремль,
и – горы… горы… горы…
...
Лица северных итальянцев такие,
будто они хотят научиться улыбаться.
Или не хотят.
Глубокая серьёзность,
практичный деловой подход.
Но глаза – виноград. Тёмный.
Как густое красное вино.
«Гамба… Вальполичелла»
- слова ласкают язык,
и винный погреб ждёт!

Лицо Курентзиса –
это лицо утопленника в музыке.
Оно спрятано за одутловатой маской,
за накладками силикона,
за слоем пудры.
Гримёр не очень старался
приспособить всё это под мимику,
и Тео нервно обрезал свои волосы,
чтобы можно было ухватиться
за отклеивающийся на лбу край.
Или же он предпочитает
вообще не иметь лица.
Что может выразить его сущность?
«МузЫку я разъял, как труп» -
это вам вспомнилось?
Но нет, дело не в препарировании,
а, скорее, в действиях
медоносного насекомого,
осторожно прикасающегося
лапками к цветку.
Посмотрите на руки.
Только руки с полотен Эль Греко
всё расскажут.


среда, 6 ноября 2019 г.




ЛОНДОН. ЗАРИСОВКИ.

Весенний город
встретил запахом свежей выпечки
и подземной сырости.
Слоёный пирог средневековья.
Ветер нёс меня по улице
сухим прошлогодним листом –
скорей – к средоточию власти
скунского камня,
воздвигнутого на костях
среди парящих готических усыпальниц.
И нужно стать ведьмой,
дабы ступать по воздуху,
не касаясь земли,
дабы не тревожить
растоптанные миллионами ног
могилы великих.

... 

Ах, как гармонично смотрится
памятник Ричарду Львиное Сердце
на фоне брошенной челюсти
парламента, его острые зубы –
часть погребённой головы
местного дракона.
Вот, только, победы никакой не было,
да и сам король-странник,
говоривший на старо-французском,
редко появлялся в этих землях
в поисках рыцарских приключений.

 ...

Я жила на холме, где была когда-то
кельтская дубовая роща.
Там земля гудит под ногами,
и по ночам страшишься призраков,
забредающих из соседней церкви.
Тринадцатый век. Так что, кто его знает.
А воздух вокруг, когда бросаешь взгляд
в сторону города с этой высоты,
выгибается линзой, становится куполом,
и видится далеко-далеко.
Таков оптический обман –
алхимическое увеличительное стекло
сокращает до минимума расстояние
в двенадцать километров.

... 

Правый берег Темзы
на фоне «всевидящего ока», Сити
и современных скоб-мостов
кажется допотопным.
Спускаешься по камешкам к воде
и ждёшь, когда появится
маленький дымящий пароходик
из викторианских времён.

 ...

Что хочется забыть –
так это фигуру Лоренса Оливье,
слепленную из колючек,
подшлифованную наждаком,
стоящую около весьма неприглядного строения,
похожего на атомную станцию.
Королевский национальный театр.
Что хочется помнить –
так это круглую белую банку без крышки –
отстроенный заново театр «Глобус»,
во славу Шекспира ли
или же Эдварда Де Вера:
там, кажется, можно стоять и под дождём
в ожидании чуда.

 ...

Спешное передвижение по Лондону
в апрельском холоде,
в промозглой сырости
напоминает паломничество
от артефакта к артефакту.
«Ох, сколько ж мы награбили!», -
сказал однажды один британец.
Достигнув, наконец, места,
где можно снять перчатки
и расслабиться в тепле,
где можно бродить неделю –
и то будет мало,
я, на своих одеревеневших ногах,
подошла к истукану.
И очень я тогда была на него похожа:
отёкшая и тяжёлая от усталости,
хоть и без рисунков и иероглифов на спине…
Хоть и не с острова Пасхи.

... 

На фоне Букингемского дворца
заинтересовал муравейник туристов:
того и гляди поползут по решётке ограды,
а двор-то пуст!
На фоне того же дворца, на лавке парка
приютился безумный бездомный.
Он долго, протяжно мычал
из-под огромного вороха
полиэтилена,
которым был обвязан,
будто воздушный шар,
готовящийся к отплытию.

... 

«Чимнис, чимнис!», - повторяла я про себя,
рассматривая бесконечный строй
причудливых труб Хэмптон Корта,
опустевшего без его обитателей.
Коридоры и дворы оживляли ряженые
в средневековые платья служители музея,
бой курантов – маленький медный колокол
где-то у роскошного циферблата на башне –
золото на голубом.
Присутствие Генриха Восьмого и его двора
угадывалось в деталях: стриженый газончик,
ограждённый витыми карамельными палочками,
какими торгуют нынче на Рождество,
и такие же шесты, на которых сидят
игрушечные звери и драконы.
Низкие дверные проёмы,
закоптившиеся от времени,
сводчатые деревянные потолки,
широкие подоконники,
осколки витражей
и головы оленей с ветвистыми рогами
в обеденном зале.
Ну, а самое оживлённое место дворца –
это, конечно, кухня.
Там ещё и сегодня работают настоящие повара,
освоившие все приёмы того времени:
над открытым огнём камина
поварёнок жарит поросёнка на вертеле.
Пекут пшеничные хлебцы, похожие на корзиночки,
на прилавках лежат овощи, фрукты, дичь.
И всё это готовится и подаётся на стол
местного ресторана.
Стоит ли говорить, что вся кухонная утварь
точно такая, какой пользовались в 16 веке.

 ...

Кенсингтон. Пасхальное воскресенье.
Английские традиционные булочки –
по случаю. Вместо завтрака.
Прямо на улице. Потому что некогда.
А во дворце – пустота,
и только портреты насупившейся Виктории
и леди Ди. Неужели здесь кто-то живёт?

 ...

Неспешная беседа со священником-экзорцистом.
Вот так, неожиданно, он приметил меня среди толпы
после службы в соборе Соутварк,
разрешил подойти к кафедре,
и я стояла там, представляя себе – кого бы? –
кардинала Генри Бофорта, приведшего на костёр
великую Жанну.

...

Национальная галерея –
это такое странное магическое место,
куда роем ос влетают туристы.
Они долго там гудят, шуршат и толкаются,
чего-то ищут так нахально, по-простому,
но потом…
неожиданно замирают:
ибо место это – золотой улей.
Золотая пыльца рассеяна в воздухе,
а со стен оплывает мёд.
Я села там и стала плакать
рядом с «портретом неизвестного»
Тициана.

 ...

Гендель, на могилу которого я чуть не наступила
в Вестминстерском аббатстве,
всю свою музыку писал для меня.
Оратория «Мессия» в церкви на Трафальгарской площади –
это уже помпезность в квадрате.
И я, притулившись на жёсткой скамье балкона,
сжатая со всех сторон жадными слушателями,
была счастлива тем, что нас так много, внимающих.



ПАРИЖ. ЗАРИСОВКИ.
Смотрю глазами прошлого,
и осыпаются современные постройки
великого города,
обнажая средневековый костяк мостов,
где лепятся домишки торговцев,
а остров Ситэ
венценосно сияет витражами
Нотр-Дам и Сен-Шапель.
Вот оно, главное сокровище мира,
Центр Вселенной.
...
Поднявшись на воздух,
наблюдаю с балкона замка Консьержери
за пламенем костра на маленьком островке.
Стоя за спиной Филиппа Красивого.
Падение Ордена выглядит обыденно, банально
в глазах повелителя.
Он жаждет сокровищ.
Но не знает ни где их искать,
ни в чём их сила.
...
Перемещаясь в лабиринтах Лувра,
чувствуя себя жуком-древоточцем,
забиваюсь в маленькую тёмную комнату,
там, в застеклённых витринах,
хранятся на бархате
маленькие портреты семьи Валуа
и приближённых –
драгоценные камни из собрания
Франсуа Клуэ.
...
Вход в парижское метро
встречает тебя
изящной аркой в стиле модерн,
а внизу – хаос, грязь, пёстрая толпа
трудового люда и отщепенцев.
И – гул города мёртвых в катакомбах
у Орлеанских ворот.
...
Проплывая под мостом
у площади Согласия,
вспоминаю о гильотине.
Кто был согласен и с чем?...
И - древнеегипетский обелиск
на месте кровавых жертвоприношений.
Во славу богов?
...
Право же, не стоило ставить отель де Виль
на месте Гревской площади.
Видите, чем это кончилось…
Мистики или оккультисты решили
организовать на этом месте каток?
Дети режут ножами коньков
ледяное зеркало,
глядящее прямо в небо.
...
Если хочешь добраться до жемчужины Монмартра,
увидеть её во всём блеске до заката дня, -
карабкайся по лестнице, по бесконечным клавишам
парижского аккордеона.
Услышь музычку шарманщика
где-то там, внизу, около сверкающей карусели,
вспомни себя ребёнком.
...
Ах, как ругали Эйфелеву башню в своё время!
Приблизившись, я увидела её изящное кружево,
кружение её перелётов, поцелуи голубей,
пролетающие мимо дирижабли,
воздушные шары и даже мыльные пузыри
человеческих мечтаний.
...
Собор,
возведённый на месте святилища Юпитера
в древней Лютеции,
собор обезглавленных каменных королей,
охраняемый воркующими горгульями,
(к ним нельзя оборачиваться,
если стоишь спиной),
храм разума, который хотели снести,
а теперь охраняют,
как новое чудо света,
чей пожар наблюдали миллионы,
будто знамение оракула, -
твоя потемневшая корона
всё ещё мерцает в ночи над водами Сенны.
Приближаясь к ней с востока,
чувствуешь лицо исполинского короля,
носившего её. И знаешь: он придёт
и поднимет её, и разольётся северное сияние.

вторник, 22 октября 2019 г.


Земля Северной Италии похожа на мраморную крошку

вперемешку с коричневым сахарным песком.

Всё просто. Античность была и будет.

И кипарисы выходят из-под земли

в плащах странников в поисках истины.

А она – здесь, у подножия Альпийских титанов,

в поймах рек, где купаются нежные лимфы.

Глаза воды - молочный хризопраз,

глаза гор – ледниковые цирки.

На страже – войска виноградников,

их правильные ряды неколебимы веками.

Маленькие средневековые замки – рукотворны,

они крошатся, подобно старым зубам,

но живописны на скалах, в ущельях,

на фоне влажного бархата зелени.

Италия – стана, где даже далеко в горах

ты чувствуешь дыхание моря.

Оно наползает, довлеет, густеет, как медуза,

и рассеивается в воздухе, в шорохе кустарника,

в пении ночных цикад.

И, всё же, небо ещё выше. Его купол

ограничивается малым пространством

этой улыбчивой земли, утопает краями

далеко в море, и, всё же, и, всё же…

когда ты – здесь, другого мира не существует.

Есть птолемеевский, очерченный ландшафтами Леонардо,

великий парадиз духа, и другого не надо.

А жизнь прекрасна, даже если не

наступит время дольки шоколада.

Капель секунд в ментоловом окне,

витражных луж осколки, листопады

зависли в воздухе, и небо смотрит вниз

и вглубь земли очами проникает

сквозь золочёные круги озёрных линз,

сквозь ветра звук и галочьего грая.