Земля Северной Италии похожа на мраморную крошку

вперемешку с коричневым сахарным песком.

Всё просто. Античность была и будет.

И кипарисы выходят из-под земли

в плащах странников в поисках истины.

А она – здесь, у подножия Альпийских титанов,

в поймах рек, где купаются нежные лимфы.

Глаза воды - молочный хризопраз,

глаза гор – ледниковые цирки.

На страже – войска виноградников,

их правильные ряды неколебимы веками.

Маленькие средневековые замки – рукотворны,

они крошатся, подобно старым зубам,

но живописны на скалах, в ущельях,

на фоне влажного бархата зелени.

Италия – стана, где даже далеко в горах

ты чувствуешь дыхание моря.

Оно наползает, довлеет, густеет, как медуза,

и рассеивается в воздухе, в шорохе кустарника,

в пении ночных цикад.

И, всё же, небо ещё выше. Его купол

ограничивается малым пространством

этой улыбчивой земли, утопает краями

далеко в море, и, всё же, и, всё же…

когда ты – здесь, другого мира не существует.

Есть птолемеевский, очерченный ландшафтами Леонардо,

великий парадиз духа, и другого не надо.

А жизнь прекрасна, даже если не

наступит время дольки шоколада.

Капель секунд в ментоловом окне,

витражных луж осколки, листопады

зависли в воздухе, и небо смотрит вниз

и вглубь земли очами проникает

сквозь золочёные круги озёрных линз,

сквозь ветра звук и галочьего грая.

В маленьком мире, где каждый знает, как жить другим,

просто держа в руках степную черепашку,

где открыты все пустые подарочные коробки,

посылки дальнего следования – летучие мыльные пузыри

откуда-то из-за океана, такие многообещающие и рождественские

с шуршащей бумагой внутри и полиэтиленовой защитой

для бьющихся сердец – таблетками из чистого воздуха -

многие любят в случае стресса взять сразу десяточку,

заглядывая внутрь и слушая свой гулкий голос

в новом воображаемом мире, где мы уже решили всё и за всех

и запрограммировали последствия,

только степная черепашка в чьих-то ловких руках

перебирает лапами,

всё идёт и идёт по воздуху

и думает, что чудеса случаются.

Вы думаете жизнь искать иную?

Я - нет. Мне важно знать наверняка,

что завтра я проснусь и потяну

лоскутный парус снов

в пространство яви.

Когда хочу, смогу накрыться им

и стать невидимой, и жить своею сказкой,

где оригами птичьих каруселей

в плюмажах крон, в волнах морей небесных.

Где валуны молочных облаков

и братья их прибрежные немые

поют под лаской рук травы и ветра.

А наверху цветёт ромашка-солнце,

ресницы-лепестки простёрлись до земли

и шелестят, и шёпоты касаний

все – о любви.

Весна обносит нас вёдрами грязного снега,

копошится с птицами у кормушки,

брызжет солнцем на тяжкие белые шапки

дверных козырьков,

страшит обвалами с крыш,

а в огромных лужах

устраивает ледоходы,

напоминая о том,

что и в Гренландии когда-то

зрели апельсины.

Идёт глобальное потепление.

И каждый год оно глобально

с точки зрения вселенской любви,

освобождения, раскрытия новых и новых объятий.

Не оттого ли тропический ливень

лупит наотмашь по клавишам

серых карнизов? – Жесть!

И каменные купели лесных валунов,

и хвойное мочало,

и вся эта птичья суета,

и расхаживание захмелевших надзирателей-фазанов

прямо по проезжей части, -

мол, пусть весь мир подождёт:

у нас глобальное приготовление к празднику!

Стать сумасшедшим настолько,

насколько позволяет фантазия,

матерь твоей персональной правды,

а потом взять и высказать всё это вслух,

чтобы мир содрогнулся, -

испить озёрной голубизны неба,

но рассыпать тлеющий уголь,

посеять пепел.

Или же, ещё того лучше,

изложить на бумаге…

А потом жечь на костре листы

и ещё многое другое ненаписанное,

ибо рукописи – горят. И мысли.

Ясным огнём.

Доверять себе настолько,

чтобы питать излишние надежды

на понимание

со стороны своего альтер эго,

и быть настолько свободным, чтобы

не искать с ним контактов,

не вступать в диалог

вопреки сложившимся стереотипам поведения,

хоть молчание и не золото,

хоть и можно войти не единожды

в одну и ту же реку,

просто это – необязательно.

Вот, только, что делать со словом «воробей»,

я так и не решила. Выпустить или нет?

Слово бьётся о край листа,

просится на волю.

И ОН УШЁЛ ВМЕСТЕ СО СВОЕЙ ТЕНЬЮ,
ПОВТОРЯЯСЬ В КАЖДОМ ПИРАМИДАЛЬНОМ ТОПОЛЕ,
ОРИЕНТИРУЯСЬ ПО АБРИКОСОВОМУ СВЕТУ УЛИЧНЫХ ФОНАРЕЙ
И РОЗОВОМУ СНЕГУ, КРАХМАЛЬНО ХРУСТЯЩЕМУ ПОД НОГАМИ.
И ПОТЯНУЛ ЗА СОБОЙ СВИСТЯЩЕ-СКРИПИЧНЫЙ ЗВУК
НАПРЯЖЁННЫХ ДЕРЕВЬЕВ, ЖАЖДУЩИХ СОИТИЯ,
ТРУЩИХСЯ ДРУГ О ДРУГА, СДИРАЮЩИХ СВОЮ КОЖУ
СЛОЙ ЗА СЛОЕМ – ДО КАМБИЯ.
У НЕГО БЫЛИ МАЛЕНЬКИЕ ЧАСЫ
ИЗ ЛЕПЕСТКОВ ГЕРБЕРЫ,
И ОН ГЛЯДЕЛ НА НИХ И ДУМАЛ, ЧТО БУДЕТ,
КОГДА ПРОЙДЁТ ЗИМА И ОТТАЕТ
СЖИМАЮЩИЙ ЖИЛЫ ИНЕЙ?
В ТО ВРЕМЯ, КАК СЕЙЧАС ВРЕМЯ ОСТАНОВИЛОСЬ.
ОПАДУТ ЛИ ВСЕ ЛЕПЕСТКИ ЧАС ЗА ЧАСОМ,
ХОТЬ В ЕГО СУТКАХ СЕГОДНЯ
БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА.
И ОН ВДЫХАЛ МОРОЗНЫЙ ВОЗДУХ,
И СЕРЕБРО ВЛИВАЛОСЬ В ЕГО КРОВЬ,
И, ГЛЯДЯ НА ЦИФЕРБЛАТ, ОН ПОНИМАЛ:
НЕБА НЕ БУДЕТ.
ВЕДЬ ОНО УЖЕ ДАВНЫМ-ДАВНО УПАЛО
И СТАЛО БАРХАНАМИ СНЕГА,
КЛУБИТСЯ И ВЬЮЖИТСЯ, И СТЕЛЕТСЯ
ПОД НОГАМИ.