Момент любви. Ты прижимаешься щекой

к стеклу окна. И лижет свет

горячее живое отраженье.

По эту сторону туманы очертаний,

дрожь пальцев, шерстяные сны – лесами,

ментоловый лоснится холодок

от лунной капсулы на бледной тёплой коже.

И думается: это ли граница

тончайшая, где звук живого «я»

тождествен общему,

но всё ж не равнозначен

в перетекании мгновений и веков.

И ты вошёл в мой сон на пересечении улиц,

полных движения и сырого тумана.

И ты летел впереди меня

в развевающемся чёрном пальто,                                                                             

и кудри твои были черны,

как отливающее спектром вороново крыло,

и глаза, как спелые сливы.

И я знала, что договорилась с тобой о чём-то,

и несла, завёрнутые в материю,

то ли копья Лонгина,

то ли знамёна.

Их было два.

И ты шёл за мной с грустными серыми глазами

и в сером плаще,

со светлым пушком лысого человека

и беззащитной шеей,

и пытался меня тормозить.

И в этом стремлении и разрыве

между тобой и тобой,

я испытала острое  наслаждение.

И я откинула голову.

Ты был художник.

Канун....

Шоу Трумэна мы устраиваем себе сами,
в кулисах, размножая наши селфи.
Наподобие мистера Смита
гримасничаем в матрице
и ждём всеобщего одобрения,
признания «настоящести»,
если не истинности и насекомости
наших комиксов.
На каком-то этапе
трещётка киноленты даёт сбой,
но мы намеренно не хотим замечать
проскочивший 25 кадр, чтобы продолжать
начатую игру, где Николас Ван Ортон
устал от жизни, где бесконечные дежавю
Дня Сурка или Кролика в стране чудес
указывают на то, что было уже сказано
начерно, шёпотом:
хоть наши сны и многослойны,
хоть и боимся мы застрять в этом лифте,
реальности нам уже стало мало.
Что, собственно, и спасает.
От сумасшествия Смайлик «wink»

Михаэль Шерб

элегия для Нади Жандр

Серебро, лазарет тополей,
Где кровит – там прикладывай вату,
Этот сбившийся в тень, клочковатый,
Самый медленный день на земле.

Пустошь неба и гул голубей,
Тонкий пух, пряный клей тополиный,
Только солнце свистулькой из глины
Я поставлю на полку полей.

Стынут стоны стволов на ветру,
Время полдня и солнцеворота,
О, протяжная жизнь и свобода,-
Только вас я с собой заберу.

Как у рощицы-рощи седых волос,
паутиною – сеть морщин,
ты не спрашивай что же мне... довелось..,
за рукав – рекУ - не тащи.

Я усну, и будут иные сны
на блесне метаться, скользя.
Раскидает звёздами соль луны -
отзеркалить мечту нельзя.

Опрокинут ковш, разливает мёд
у младенческих уст заря.
То, что было, ты, может, и не поймёшь...
хорошо... это всё не зря...

ляг на песок головой к волне,

солью нахлынув, она нашепчет:

время – бездонно, оно лишь лечит

раны во сне.

силой возьмёт, унесёт далече,

скальпелем нежно откроет зренье-

видь под водой: плавно-шагреневы

тени беспечны.

а  наверху бьются осколки,

режут лучи водяную плоть,

пляшут, смешат и хотят уколоть –

иглы их долги.

если захочешь, попробуй, вернись,

ринет всё небо и ляжет на плечи,

вот и задумайся, что тебя лечит?

но – берегись...

Ну, кто из вас родит хотя бы звук,

подобный золотым дождям Данаи?

Морская нега, медленный недуг,

у рта лиловым маревом играет.

И - линзы слёз. И клинопись осин

не по песку – нацелена на сердце.

Он здесь один, безумен, нелюдим,

смехач на троне: вольты, ватты, герцы...

Ну, кто из вас сизифов вечный труд

осилит, венценосцы-скарабеи?

Взойдёт оно? - серийный пересуд

в шипенье змей грошовой ассамблеи.

И - медяки. И руки тянут креп

не летний – вороной, горят плюмажи.

Тиресий свят. Тиресий сир и слеп.

И о любви он никому не скажет.