Стоит паранормальная погода,

трещит по швам простуженный апрель.

Осколочное око гололёда

сечёт ветрами серая метель.

 

Рассерженные, сонные упрёки

слепого, неначавшегося дня,

дымятся неба талые подтёки –

извёсткою размытая мазня.

 

Колючий войлок – вялыми руками –

наощупь солнце в стекловате туч.

И беглыми, белёсыми волками

играет шторм, и тяжек, и могуч.

Пере...

Что ж… переждать век,

пересмотреть сны,

переболеть вновь

в лапах весны,

перечитать звёзд

медленный часослов,

переиграть в лила,

сотни замков

переломать, память

перекрутить – кино…,

перемолоть перец:

мне всё равно

жгучие очи волчьи

не утолить луной.

Переписать мелом?

кровью одной?

автопортрет, маску.

Перестоять пургу…

Только перелюбить

я не могу.

 

 

 

Ну, здравствуй, здравствуй. Ты уже не нужен.

Здесь у меня совсем другие гости.

Ты захотел увидеться? Со мной? -

Стеклянное нутро, шершавый взгляд

да бледность щёк помятых… Ты зачем

шагнул в мой сон несбывшийся вчерашний?

 

Перед тобой стою, ты приравнял

цветенье персика к темнеющему жаду! -

Какая боль. Она была… тогда.

Казалось, без конца и без начала.

Казалось мне, я всё бы отдала

за слово в тишине. Одно лишь слово.

 

«Не я… не мне… и - точно - не меня…» -

бессмысленные эти парадигмы

как яд аптекаря проникли в серый мозг,

и я увидела диковинную птицу,

привыкшую на надсат-языке

петь, выводя рулады заводные.

 

Просителем пришёл? – не обессудь:

захлопну эту дверцу меж мирами,

не обернусь, ведь я уже забыла… -

ты мне помог: твой холод излечил

от той болезни, что зовётся страстью.

«Ничто» не может чувства вызывать.

 

У лазури шёлковое лицо, ленивый овал,

обрамлённый сливочной пенкой облаков.

Узнай бездонность,

отдай синеве долгие свои взоры:

жаром ответит небо, лобзанием,

проникающим в душу.

…

На полуденном солнце

крылья ворона кажутся синими,

будто кто-то писал акрилом,

покрывал округлые птичьи ресницы

золотою пыльцой,

да плеснул ненароком индиго

для детей,

чей слух ласкают лишь вещие сказки

на тёмном языке июльского зноя.

…

Тучи, тучи,

лейте на головы дерев

бледное органди

ливневых долгих дождей

лезвиями змеиными,

струями синими…

Капель колющими булавками,

лентами, леской да бисером,

украшайте чепцы!

…

Ночью шерстили волну,

мяли душицу.

Синие сумерки встали в глазах

перед рассветом.

Ветер почил, птицы умолкли.

Пальцы тумана

волосы трав тихо ласкали,

мох ворошили.

 

 

 

 

 

Этот лист - безупречно белый.

Я пишу по нему мелом

да пером молодой цапли.

Бисер да капли.

 

Седина, молоко, иней,

длинных строчек метель – мимо,

немота,  бенефис мима,

пальцы из пакли.

…

Снеговые песцы на плечах.

Это небо белёсое клочьями

уложило легчайшую ношу.

Только сны мимолётны качать,

ими маяться, грезить, воочию

созерцать воздвиженье и крошево

 

в зазеркалье луны, миражей…

Или вечность осколочной памяти

тихо иглы нацелила в сердце,

что неймётся наивной душе? -

или птицею падает замертво,

или бьётся: забитую дверцу

 

отворите, сорвите с петель,

светит утро отчаянной нежности

ослепительно ярким кармином…

Только Бланш Дюбуа да метель…

только тонкая нить безнадежности,

только соло безумного мима.

 

 

Велик костёр! Любви моей хватило
на всех, и на случайно проходивших
по жизни - мимо - не моих мужчин,
заносчиво, презрительно глядящих
сквозь узкие, железные глаза.
Я каждого себе воображала
невероятным рыцарем моим,
и равнодушье, пустоту и холод
за знаки уваженья принимала,
случайные улыбки - за цветы.

Кто ж проиграл?! А я - обогатилась
тем даром, что увидеть позволяет
и в отчужденьи этом - красоту
и власть любви, способной обратить
ничтожное в сплошное совершенство!