ЗОВ

Ментол и мятая полынь – налёт минутный

по листьям – инеем, по льду – весенней кровью,

Селены солью по губам, горчащей пеной,

черёмух жгучею волной и…  поцелуем...

 

И дрожью свадебных ветвей, весёлой плетью,

и мятным таяньем в груди, и взглядом волчьим,

ожёгом ревности, душою обнажённой,

и тёмным пламенем твоим, и… поцелуем...

 

И жаром тёмным о шершавые ладони,

и хрустом белого крестца, песчаным смерчем,

молитвой, судорогой, воем, чёрным солнцем,

животной ласкою, клинком и… поцелуем...

 

И мятным таяньем в груди, и взглядом волчьим,

Селены солью по губам, горчащей пеной,

по листьям – инеем, по льду – весенней кровью,

и тёмным пламенем твоим, и… поцелуем...

Синема

Последний дубль? – Мотор!
«Прости.»
Постой!
Забудь тоскою сдавленное слово,
и тишина Великого Немого
вернёт покой.

Мы будем плыть – замедленный сюжет,
на раскадровке дождевые нити
и титры: «Нежность бережно храните
ушедших лет»

Как там... «не отрекаются, любя»?
А ты уже отрёкся не однажды,
мой носферату. Мучаешься жаждой?-
Приму тебя.

Приму. Но глаз нацелен в пустоту
кричащих ртов наивных лилипутов:
Изольда пригубила яд цикуты
или мечту

жемчужно растворила краска Грааля?
И растеклась тягучая вина,
но чёрно-белым память-синема
цветёт, играя.

Не помнится... И розовый букет
как на открытке стал картонно-плоским,
экран – стеной, намокшею извёсткой,
пустой багет -

перед собой, как ветка лозохода:
с лица не воду пить, а винный стыд.
За кадром двадцать пять слова навзрыд
про наши годы...

Обретение (притча)

Твоё изображение... Я создал его из речной глины, неумелыми руками. Я украшал его гирляндами из мелких лилий. Я менял увядающие цветы даже ночью. А когда лилии отцветали, искал на болоте ирисы. Ты пришёл и сказал:
«Мне чуждо украшательство.»
Я снял гирлянды и вымазал лицо своё глиной, чтобы стать похожим на идола моего, которому поклонялся.
«Из этого ничего не выйдет»,- ск…

азал ты, - «В чём твоя сущность?»
И я показал на облака и речной туман, ибо они изменчивы, как я. Ты прошёл сквозь туман, прокричав:
«Ничего не вижу!», таща за собой два огромных крыла, но они тут же исчезли, когда ты обернулся.
И тогда ты ушёл, а я остался на берегу и стал грезить от одиночества. И, казалось, я мог войти в тебя или отдаться тебе, я настигал тебя, но не мог постичь, и мечты мои были полны неизъяснимой прелести. И я увидел твою ослепительную улыбку, плечи, и вдруг поймал себя на том, что ты превращаешься в женщину, а я – вожделею. Я смахнул пелену истомы и очистил сознание. Дыхание моё участилось, и я начал думать: что бы ты мог захотеть? Как привлечь тебя и твою благосклонность? А ты молчал, потому что тебя не было, но я всё равно видел тебя - во всём.
И вымазал я идола моего кровью жертвенных животных, и трупы сжигал на костре, а столб дыма был настолько велик, что ты действительно вернулся, и счастью, казалось, не было предела! Ты был потрясён, глядя на пиршество огня, зрачки твои расширились.
«Хочешь, я стану этим чёрным дымом? – Он плотней.»,- прошептал я.
«Да ты – убийца!», - сказал ты, отшатнувшись. «Разрушь своего урода и убирайся из этих мест!».
«Повинуюсь, учитель!», - закричал я тебе в догонку, быстро разломал истукана, потушил костёр и побежал за тобой.
Завидев тебя в далеке, я почувствовал, как ноги мои слабеют, - так я хотел тебя. Именно хотел тебя всего, источающего мёд или гной, милостивого или разрушающего всё в своём безумии. Я хотел тебя любого, и как угодно. И ты обернулся!
«Ну, что ты тащишься за мной?! Я же сказал: убирайся!»
«Я не знаю никакого другого пути, кроме тебя, учитель!»
«Да я не учитель. Я просто местный нищий.»
«Это – для них», - сказал я неопределённо, - «Можно я пойду с тобой?»
«Нет»
«Почему?»
«А ты мне не нужен.»
«Тогда, может быть, ты возьмёшь что-нибудь от меня, на память?»
«А что у тебя есть?»
«Вот эта одежда, две книжки и деньги»
«Давай деньги!»
«Ты уходишь?»
«Да»
«Почему? Я так хотел, чтобы ты полюбил меня. Или, хотя бы, улыбнулся мне... на прощание...»
И ты улыбнулся, пересчитав деньги и показав свои нездоровые зубы. И мгновенная вспышка радости ослепила меня, и я услышал слова, обращённые ко мне, хоть и не сразу понял, что они значат:
«Я полюблю тебя. О-о, как я тебя полюблю, если ты оставишь меня в покое!»
И тогда... я просто стал смотреть, как ты повернулся и пошёл, опустошив мою душу.

 

Ангел терновника

Спи. Спи один, через ночи, на мокром плаще.
Сердца услышишь толчки и, сперва, понарошку,
ягоды терния пробуя, вечный ничей,
солнечным соком растаешь, на звёздную крошку
соль променяешь, рутину, привычку терпеть,
ждать и бояться: коснётся ли вестник небесный
рыцарских плеч или ляжет тяжёлая плеть?
Плоти сиротской живой, но холодный опреснок
жертвенным жжением, тяжким толчком изнутри,
светом нездешним – клеймом запоздалой любови,
отрока-птицы судьбы причасти и умри,
только воскресни и стань у себя в изголовьи.
Спи. Спи один. Ибо ангел терновника – ты,
с пальцев нектар золотой распадётся лучами,
тихо коснётся венца и возникнут мосты
между тобой и тобой. Эта сила – мы сами.

Рецензия Алексея ФИЛИМОНОВА

Музыка белизны
Надежда Жандр. Театр бессонниц. Стихи. — СПб: Издательство Союза писателей Санкт-Петербурга, 2011. — 184 с.
Ах, тёмен, тёмен мир, и чувствуют лишь дети
Какая тишина и радость в белом цвете!
Иван Бунин. «Белый цвет»

Ошеломителен белый цвет предрастворения в поэзии Надежды Жандр. Её белизна — почти символ, она иерархаична, если так можно выразиться, «архаика» передаёт ощущение новизны куда более действенное, чем словарь постмодерна, лишающий предметы иерархии; при этом мир поэта кажется глядящим из осколков не вынесшего вглядывания за него зеркала потусторонности, отражающего «действительность»:

Белый — это свет.
И тот, и этот.
И, главное,
Он ничего не отрицает.
…………………………………
Не видящий белых кораблей
Не может плыть.

Белизна и её оттенки как прообраз гармонии, почти недоступные глазу, во многом синоним красоты. «”Красота страшна” — Вам скажут» (А. Блок), такова и белизна, новая метафизическая категория, приотворённая Надеждой Жандр в жанре поэзии, по Хайдеггеру, знаменующей язык изначальный, способный раскрыть и выявить то, что сущее для поэта.

Стена без окон, где твоя слеза? —
И с достоевских крыш от сонной фальши
Течёт по трубам, люкам дальше, дальше
Твоя слеза, эстетная слеза!

Поэзия Н. Жандр — взгляд в подзорный калейдоскоп, когда предметы кристаллизуются вокруг своих силовых осей, развернутых к наблюдающему вертикально, проходя через читателя как лучи. С таким видением можно соглашаться или не принимать его, как и попытку критика осмыслить его именно таким. «Он, мудрый, ищет белого забвения, // Касаясь ресницами яви», не поделенной земным светом на мираж и увядание, пишет поэт о ребёнке. В природе, столь же наивной и мудрой, есть цитатность «снов поэзии златых» (И. Анненский), полагает Надежда Жандр:

Пыльца кладбищенских растений,
и мерный шорох тёмных крыл,
и провалившихся могил
и перепонок средостений
открытый вздох? Пьянящих сил
болотных травяных брожений,
ворсинок бабочек, кружил,
живых её прикосновений
глубинный смысл… чтоб ты — забыл
и помнил чудное мгновенье?

Это чудное пушкинское мгновение — самой природы, не проецируемой на человека. Цитатность листа под дождём — он вне времени, рифмуясь с прошлыми и будущими. Как листы Иннокентия Анненского, сострадающие человеку. У Надежды Жандр словарь Арсения Тарковского, сухие прозрачные сумерки раннего Мандельштама. Сумерки культуры.

Жанна не станет невестой красивой.
Жанна смертельно устала.

Только при натяжении музыки над белым полем, музыки белизны над мозаикой возникает чувство гармонии, отражающей «свойства грёз»:

Звук утих. Гармония — обман,
равновесия минутный роздых.

И качнётся тьма, и, чуть дыша,
как дитя с улыбкой в колыбели,
плавный свет — протяжная душа —
заиграет розовой пастелью.

Это сколы и осколки культуры, и за строками:

Цепкими лапками из-под пера
буквы выводятся верой и гладию.
Строгий узор. Книга легла
вечностью, силою, памятью, кладезью, —

читаются пастернаковские:

Благодарю и целую вас, руки
Родины, робости, дружбы, семьи.

И здесь, у Пастернака:

О, ангел залгавшийся, сразу бы, сразу б,
И я б опоил тебя терпкой печалью!
«Разрыв»

и эхо строк Н. Жандр:

О, мой астраханский, как сахар Сахары,
меч Волги, впадающий в ночь!
Заборы, засовы, оковы, заставы
не могут глагол превозмочь!

В этих палимпсестах некий постскриптум к духовному посвящению в русскую поэзию, оглядка на просохший черновик «Пророка»:

Мчались мысли.
И прислушивался сфинкс к Сахаре.
……………………………………….
Храпел в снегах Архангельск.
Плыли свечи. Черновик «Пророка»
Просыхал, и брезжил день на Ганге.

У современного поэта — не пастеризация строк Нобелевского лауреата, но поиск сходных поэтических, «сцепление» предметов и ощущений, по Анненскому, в иной системе координат, где белый простор или поле — подобен порой щиту забытого героя, здесь мы вместе с поэтом приближаемся к гумилёвским мотивам. У Н. Жандр — пафос борьбы, и сострадание скрыто за белым листом. Проступая неожиданно — порой не в словах, но в про-
нзительном звучании, белизне немоты:

Колючей проволокой вьётся память, память…
Шершавый звук любви, изношенной шинели
я, воин духа, близко прижимаю
к своей душе.

Ещё одна категория Н. Жандр — невесомость, подвешенность в пространстве, это молчаливое восклицание вослед Пушкину: «Тебе бы пользы всё — на вес»! Так прозрачны истончённые последние осенние краски пред метафизической белизной. В них предощущение гармонии, скрежет падающего листа, воспоминание о соловьиной трели.

Иль это наважденье, странный страх
за чёрной непроглядностью провала
вдруг сгинет утром, и в окна размах
нахлынут краски!.. Осень ли настала?

Поэт рассказывает о своей необычной стране, которая только её, но в этих музыкальных пейзажах не найти своеволия:

Столь странный север: на мое чело
упали льдинки с лап тяжёлых елей,
высокий призрак сна, белым-бело,
и сладко спится, ветры в колыбели
перевернули розовый сугроб…

Н. Жандр любит употреблять прием повтора, выкликая иную звонкость. Повторяя даже рифму в строке: «…не может — не может», заклиная ответа…

Дождь. Осень. Белизна… —

напоминает о Музе И.Анненского, его томлении по идеалу здесь:

Одной лилеи белоснежной
Я в лучший мир перенесу
И аромат и абрис нежный.

Усталость снов, усталость культуры преодолеваемы пронзительной музыкой воскрешающей и воскрешающей природы. Томящей пред Встречей… Ибо Белизна — это богиня: вечная женственность, тайна поэзии, звук
белого зазеркалья, предвосхищающий свет.
Алексей Филимонов литературный критик, член СП СПб России.

 

 

 

http://www.pod-nebom-edinym.ru/upload/file/aamukoiton_mehil.pdf