ПАРИЖ. ЗАРИСОВКИ.

Смотрю глазами прошлого,
и осыпаются современные постройки
великого города,
обнажая средневековый костяк мостов,
где лепятся домишки торговцев,
а остров Ситэ
венценосно сияет витражами
Нотр-Дам и Сен-Шапель.
Вот оно, главное сокровище мира,
Центр Вселенной.

...

Поднявшись на воздух,
наблюдаю с балкона замка Консьержери
за пламенем костра на маленьком островке.
Стоя за спиной Филиппа Красивого.
Падение Ордена выглядит обыденно, банально
в глазах повелителя.
Он жаждет сокровищ.
Но не знает ни где их искать,
ни в чём их сила.

...

Перемещаясь в лабиринтах Лувра,
чувствуя себя жуком-древоточцем,
забиваюсь в маленькую тёмную комнату,
там, в застеклённых витринах,
хранятся на бархате
маленькие портреты семьи Валуа
и приближённых –
драгоценные камни из собрания
Франсуа Клуэ.

...

Вход в парижское метро
встречает тебя
изящной аркой в стиле модерн,
а внизу – хаос, грязь, пёстрая толпа
трудового люда и отщепенцев.
И – гул города мёртвых в катакомбах
у Орлеанских ворот.

...

Проплывая под мостом
у площади Согласия,
вспоминаю о гильотине.
Кто был согласен и с чем?...
И - древнеегипетский обелиск
на месте кровавых жертвоприношений.
Во славу богов?

...

Право же, не стоило ставить отель де Виль
на месте Гревской площади.
Видите, чем это кончилось…
Мистики или оккультисты решили
организовать на этом месте каток?
Дети режут ножами коньков
ледяное зеркало,
глядящее прямо в небо.

...

Если хочешь добраться до жемчужины Монмартра,
увидеть её во всём блеске до заката дня, -
карабкайся по лестнице, по бесконечным клавишам
парижского аккордеона.
Услышь музычку шарманщика
где-то там, внизу, около сверкающей карусели,
вспомни себя ребёнком.

...

Ах, как ругали Эйфелеву башню в своё время!
Приблизившись, я увидела её изящное кружево,
кружение её перелётов, поцелуи голубей,
пролетающие мимо дирижабли,
воздушные шары и даже мыльные пузыри
человеческих мечтаний.

...

Собор,
возведённый на месте святилища Юпитера
в древней Лютеции,
собор обезглавленных каменных королей,
охраняемый воркующими горгульями,
(к ним нельзя оборачиваться,
если стоишь спиной),
храм разума, который хотели снести,
а теперь охраняют,
как новое чудо света,
чей пожар наблюдали миллионы,
будто знамение оракула, -
твоя потемневшая корона
всё ещё мерцает в ночи над водами Сенны.
Приближаясь к ней с востока,
чувствуешь лицо исполинского короля,
носившего её. И знаешь: он придёт
и поднимет её, и разольётся северное сияние.

Земля Северной Италии похожа на мраморную крошку

вперемешку с коричневым сахарным песком.

Всё просто. Античность была и будет.

И кипарисы выходят из-под земли

в плащах странников в поисках истины.

А она – здесь, у подножия Альпийских титанов,

в поймах рек, где купаются нежные лимфы.

Глаза воды - молочный хризопраз,

глаза гор – ледниковые цирки.

На страже – войска виноградников,

их правильные ряды неколебимы веками.

Маленькие средневековые замки – рукотворны,

они крошатся, подобно старым зубам,

но живописны на скалах, в ущельях,

на фоне влажного бархата зелени.

Италия – стана, где даже далеко в горах

ты чувствуешь дыхание моря.

Оно наползает, довлеет, густеет, как медуза,

и рассеивается в воздухе, в шорохе кустарника,

в пении ночных цикад.

И, всё же, небо ещё выше. Его купол

ограничивается малым пространством

этой улыбчивой земли, утопает краями

далеко в море, и, всё же, и, всё же…

когда ты – здесь, другого мира не существует.

Есть птолемеевский, очерченный ландшафтами Леонардо,

великий парадиз духа, и другого не надо.

А жизнь прекрасна, даже если не

наступит время дольки шоколада.

Капель секунд в ментоловом окне,

витражных луж осколки, листопады

зависли в воздухе, и небо смотрит вниз

и вглубь земли очами проникает

сквозь золочёные круги озёрных линз,

сквозь ветра звук и галочьего грая.

В маленьком мире, где каждый знает, как жить другим,

просто держа в руках степную черепашку,

где открыты все пустые подарочные коробки,

посылки дальнего следования – летучие мыльные пузыри

откуда-то из-за океана, такие многообещающие и рождественские

с шуршащей бумагой внутри и полиэтиленовой защитой

для бьющихся сердец – таблетками из чистого воздуха -

многие любят в случае стресса взять сразу десяточку,

заглядывая внутрь и слушая свой гулкий голос

в новом воображаемом мире, где мы уже решили всё и за всех

и запрограммировали последствия,

только степная черепашка в чьих-то ловких руках

перебирает лапами,

всё идёт и идёт по воздуху

и думает, что чудеса случаются.

Вы думаете жизнь искать иную?

Я - нет. Мне важно знать наверняка,

что завтра я проснусь и потяну

лоскутный парус снов

в пространство яви.

Когда хочу, смогу накрыться им

и стать невидимой, и жить своею сказкой,

где оригами птичьих каруселей

в плюмажах крон, в волнах морей небесных.

Где валуны молочных облаков

и братья их прибрежные немые

поют под лаской рук травы и ветра.

А наверху цветёт ромашка-солнце,

ресницы-лепестки простёрлись до земли

и шелестят, и шёпоты касаний

все – о любви.

Весна обносит нас вёдрами грязного снега,

копошится с птицами у кормушки,

брызжет солнцем на тяжкие белые шапки

дверных козырьков,

страшит обвалами с крыш,

а в огромных лужах

устраивает ледоходы,

напоминая о том,

что и в Гренландии когда-то

зрели апельсины.

Идёт глобальное потепление.

И каждый год оно глобально

с точки зрения вселенской любви,

освобождения, раскрытия новых и новых объятий.

Не оттого ли тропический ливень

лупит наотмашь по клавишам

серых карнизов? – Жесть!

И каменные купели лесных валунов,

и хвойное мочало,

и вся эта птичья суета,

и расхаживание захмелевших надзирателей-фазанов

прямо по проезжей части, -

мол, пусть весь мир подождёт:

у нас глобальное приготовление к празднику!

Стать сумасшедшим настолько,

насколько позволяет фантазия,

матерь твоей персональной правды,

а потом взять и высказать всё это вслух,

чтобы мир содрогнулся, -

испить озёрной голубизны неба,

но рассыпать тлеющий уголь,

посеять пепел.

Или же, ещё того лучше,

изложить на бумаге…

А потом жечь на костре листы

и ещё многое другое ненаписанное,

ибо рукописи – горят. И мысли.

Ясным огнём.

Доверять себе настолько,

чтобы питать излишние надежды

на понимание

со стороны своего альтер эго,

и быть настолько свободным, чтобы

не искать с ним контактов,

не вступать в диалог

вопреки сложившимся стереотипам поведения,

хоть молчание и не золото,

хоть и можно войти не единожды

в одну и ту же реку,

просто это – необязательно.

Вот, только, что делать со словом «воробей»,

я так и не решила. Выпустить или нет?

Слово бьётся о край листа,

просится на волю.