https://www.youtube.com/watch?v=eBiwkh6AWwY&t=1313s 

Это - небольшой фильм, мелодекламация 2001 года. Театр "Королевская охота" из Самары. Читает восхитительная Клара Саркисян. Таких чтецов поискать.
Ну, и, так получилось, что мои стихи вдохновили людей на создание этого театра. "Королевская охота" - это мой первый сборник стихов.

https://www.youtube.com/watch?v=eBiwkh6AWwY&t=1313s

В карамели расплавленных снов
забываешься, это ли осень
лисьим ходом по темени леса
семенит? Или холод ментола,
ток подлёдный внезапной весны…
пелену белым лезвием режет?
Или это – зима меховая
синеглазых зверей-альбиносов?
Или лето коснулось ладонью:
на макушке белёсый алиссум
с медуницей ковровых небес?
Всё едино, и нет горизонта,
расплывается день акварельный
в невесомости, песни индиго -
одуванчики - тёплые сферы -
в переливах стоглазого солнца.

1. А жизнь всегда была полна
   всяческих ожиданий, страхов, предрассудков,
   чего-то сбыточного и несбыточного такого,…
   и полёт через неровную поверхность
   чистого оконного стекла был абсолютно доступен.
   Отсутствие денег, скудость быта,
   потрескавшиеся рамы на окнах, капающий кран на кухне
   и поющий холодильник только способствовали
   разгулу творческих инстинктов.
   Под звуки старого пианино
   складывались ритмы, стихи,
   которые не записывались на бумаге,
   а тянули тебя на улицу – постучать каблучками
   по гранитным плитам набережных,
   подышать сырым воздухом дождя,
   послушать духовые инструменты водосточных труб,
   устроить малый балетный экзерсис, перепрыгивая лужи.
   И эти тёмные водоёмы напоминали то зеркала,
   то текучие циферблаты с картины Дали.
   Позвоночные останки детских площадок –
   артефакты детской цивилизации, возможно существовавшей
   на утрамбованной сапогами крошечных пришельцев земле,
   тянули к себе – вспомнить, хоть фрагментарно,
   свою прошлую жизнь среди гигантов,
   когда нас называли по-колением,
   когда, держась за брючину,
   мы смотрели на ясный лик солнца-отца.
   И голуби разлетались, а сидящие ворковали о том,
   что есть внешний мир за стенами двора-колодца,
   и он огромен и полон чудес, и, глядя в небо,
   надо непременно ждать тот летучий корабль
   из сказки про Буратино.
   А выход в неизведанное осуществлялся
   через портал подворотни в стиле Магритта,
   и мы бежали на остановку трамвая,
   чтобы успеть залезть внутрь
   этого деревянно-железного чудовища,
   чтобы лязганье простучало нас до костей,
   чтобы извертеться, изныться, пока оно доползёт
   до заветных садов, где менуэты статуй, и пахнет сыростью
   от чахлых трав на газоне, а чахлый несчастный лебедь
   с подрезанными крыльями выступает в своей сольной партии
   под виолончель Сен-Санса.

Германия прошлого века в отрывочных воспоминаниях некой пожилой дамы. В нео-барочном, графоманском штиле.

«Помню туманный день в старом ботаническом саду недалеко от Бланкенезе. Ландшафт полон всяческих уютностей и изысков, но, вот, щебечущее дерево я не видела ранее нигде: издалека – белёсая шапка диковинных цветов, синие, ярко-зелёные, жёлтые искры, и всё это движется и щебечет: волнистые попугайчики на воле. Неподалёку – маленький домик-пряник. Это их зимнее жильё.

Помню одинокую башню посреди ничего с видом на датские острова, плоскую унылую равнину и ветер, гудящий по винтовой лестнице вверх между стрельчатых и круглых окон с выбитыми витражами.

Помню частные садики местных бюргеров, ухоженно-неухоженные с безупречным вкусом, с битыми амфорами и старыми тележками, из которых растут цветы. В октябре. И кусты роз под моросящим дождём.

Помню загадочное мерцание стихотворных строк на стене старого дома, световые проекции всё новых и новых страниц немецкой классической поэзии. И путников, останавливающихся в ночи на этой узкой улочке, неторопливо читающих, обсуждающих что-то с лёгкой улыбкой причастности.

Помню несладкий кухен в марципановом кафе восемнадцатого века, витрины с замысловатыми фигурками, выпирающую избыточность форм и красок в витринах и строгую сдержанность интерьеров.

Помню белоснежные перчатки официанта-африканца, пальмы, кубы света под стеклянной крышей кафе «Феес». Дресс-код, югенд, и пьяное безобразие «новых русских», заказавших своему спящему ребёнку блюдо со всеми сортами мороженого.

Помню Эльбу необычного цвета, в который, кроме меня, никто не верит. Это была не просто молочная зелень, это был хризопраз. Казалось бы, зачем ещё стоять в порту битый час в этом зарифмованном технопейзаже с мещанскими лебедями на воде и цаплями подъёмных кранов?

Помню величественность шверинского замка и убожество его внутреннего убранства, где веет холодом от неотапливаемых помещений и пыль лежит с палец толщиной даже на картинах и портретах всяческих чопорных курфюрстов, где всё скрипит, и вздохи забытых приведений туманят зеркала.

Помню слепки лиц, корявых, по-людски неправильных, чудом сохранившихся с древних времён Эхнатона. И подпись под ними: «Портреты неизвестных», и только путешественники во времени точно знают, кто перед ними. И, там же, в Шарлоттенбурге, картины периода романтизма от вдохновителя декаданса и современной, так называемой, «готики» выпирают заострёнными льдами, тонут в мареве полуразрушенного мира одиноких порталов, глядят своими бездонными очами на кладбища грёз.»

Сети из лунного серпантина

свисают с веток деревьев, достигая земли,

где бледные лягушки валунов

застыли в сумеречных позах хтонических танцев,

а ветер облизывает их ледяные спины,

корчится, скачет и сеет

ту лунную муку, как песок Сахары.

Трещит кора бесснежности,

великаны поют, и слышится голос волынки, свирелей

в их остророгих ветвях.

Строгие морды сумеречного леса

прикрываются лапами елей, смеются,

исподтишка следят друг за другом

глазами сов да волков. Лишь отвернёшься –

пляшут и пугают уханьем болотным

из недр, из-под тонкого льда.

Хруст! – Надломилось зеркальце под серою пятою тумана.

Кто-то прошёл. И забыл по дороге россыпь червлёных монет.

О МОЕЙ МАМЕ:

Краюшкина Эра Сергеевна

22.02.1930 Красноуфимск - 09.05.2017 Санкт-Петербург

Эра Сергеевна Краюшкина – внучка Петра Алексеевича Матронина – продолжатель семейных музыкальных традиций. Пётр Алексеевич был известен в Нижней Салде, как организатор хора, регент, дирижёр, скрипач, он приложил много усилий к тому, чтобы и семья его была музыкальной. Его мечта сбылась.

Эра Сергеевна родилась в семье Краюшкиных: Сергея Ивановича и Зинаиды Петровны (Матрониной) в Красноуфимске, где отец её, Сергей Иванович, находился в очередной командировке. Когда мама, Зинаида Петровна, шла в Роддом, поднималась в гору, ребёнок выпал в снег. В 12 часов пополудни. Девочка росла крепкой и здоровой на радость родителям. Часто гостила у деда Петра Алексеевича в Нижней Салде. Дед «тетёшкался» с внучкой и таскал её на своих могучих плечах (это в 70-то лет!).

В школу Эра пошла уже в Свердловске, куда семья окончательно перебралась в 1938 году. В начальной школе училась весьма средне, и особых признаков таланта в ней не наблюдалось. И тут началась война. Эре было 11 лет. Сергей Иванович очень часто отсутствовал, он занимался эвакуацией заводов из средней России на Урал. А матери нужна была помощь: кроме Эры в доме были дети, мал мала меньше: трое братишек. Эра Сергеевна вспоминает, как рано утром, точнее, ещё ночью, ходила пешком за едой для детишек – рисовым отваром для грудничка и ещё чем-то, что давали по карточке. А потом – в школу. А из школы – в военный госпиталь на Первомайской улице: петь для раненых. Там ей давали белую булочку, и она несла её домой. Тогда же Зинаида Петровна заболела тифом, и стало совсем тяжело. Семье помогала сестра Зинаиды Петровны – Анимаиса – без её участия дети пропали бы… Ближе к концу войны Эра почувствовала тягу к опере и театру. Она часто просилась в театр, и мама отпускала её. «Я там совершенно не чувствовала голода», - вспоминает Эра Сергеевна. Такие были времена. А квартал на проспекте Ленина пестрел новыми лицами, эвакуированными из Москвы и Ленинграда представителями интеллигенции. Майка П. с братом Азкой гоняли по крышам (Плисецкие), и Элька с ними. Игорь Ойстрах удирал из дома, чтобы играть с мальчишками в футбол. Там же жили Панфиловы (семья будущего известного кинорежиссёра), Дольские, Левитаны… Всех не упомнишь. Это было мощное влияние, толчок в развитии для моей мамы. И тут произошёл поворот в судьбе Эры: она решила без спросу уйти из обычной школы в музыкальную десятилетку. Там открылся экспериментальный вокальный класс, такого раньше не было. На прослушивании, по её словам, она пищала, как мышь, тоненьким голосочком, а какой-то седовласый старик сказал: «А давай-ка, девонька, попробуем спеть пониже.» И откуда что взялось! Эра стала настаивать, что «басом» петь ей не нравится, что у неё «колоратурное сопрано»! Однако, профессор поставил точный «диагноз»: высокое меццо-сопрано с широким диапазоном. Приняли и, помимо школы, пригласили посещать бесплатно частные уроки на дому. Так Эра познакомилась со своим профессором Егором Егоровичем Егоровым (тут ссылки: http://zovu.ru/index.php?dn=article&to=art&id=219   http://persons-info.com/persons/EGOROV_Egor_Egorovich  ) и его женой Ольгой Ивановной. Эти люди обучили Эру всему: культуре в быту, поведению, правильной речи, умению одеваться. Всё с азов, как Элизу Дулитл. Ну, и в учёбе Эра Сергеевна шла семимильными шагами, если учесть, что музыке она до этого не училась. За три года она преуспела и была принята в Уральскую государственную консерваторию в класс того же профессора. Но заканчивала консерваторию в классе профессора Ольги Ивановны Егоровой, так как Егор Егорович ушёл из жизни. Педагогом по сценическому мастерству у неё был А. Демьяненко, отец всем нам знакомого «Шурика». Из известных певцов её соучениками были Юрий Гуляев и Борис Штоколов. Гуляев был направлен по окончании консерватории в Большой театр, а Борис Штоколов и Эра Краюшкина – в Кировский. И всё это происходило с такой лёгкостью, что Эра Сергеевна думала: так оно всё и бывает в обычной человеческой жизни.

Пришла пора прощаться с семьёй, со Свердловском. Она переехала в Ленинград в возрасте 22-х лет с напутствием от отца: «Бойся Сталина, это – страшный человек!». Она была в шоке, ничего не поняла, потому что Сергей Иванович не стал свои слова комментировать. И это не помешало ей в дальнейшем быть комсомольским вожаком, делегатом XX съезда ВЛКСМ, секретарём партийного комитета театра им. С.М. Кирова, активным членом Профкома, до того активным общественником, что я, порой, задавалась вопросом: чем же она в театре больше занимается: пением или общественной деятельностью? Однако, шутки в сторону: Эра Сергеевна была до такой степени поглощена творчеством, что люди на улице её останавливали: «Эй, девушка, что Вы тут козликом прыгаете?!» - Она шла в театр одной ногой по проезжей части, другой – по пешеходной зоне. Сцена была её настоящей жизнью. Она тогда, в свои 22 года, была очень честна и очень наивна, и ей пришлось столкнуться с реальностью. При поступлении в театр на общем собрании художественного совета её спросили, как она думает, почему именно её пригласили в труппу? Она ответила: «Чтобы спеть «Орлеанскую деву»! У вас же тут певицы в группе меццо-сопрано стареют уже!». Всё. Вся группа меццо-сопрано была настроена против неё, кроме… основной исполнительницы, нар. арт. СССР, лауреата Ленинской и Сталинской премии Софьи Петровны Преображенской. Она и её сестра, концертмейстер Мария Петровна, занимались с ней, готовили, пестовали, привечали, кормили пирогами и прочее, и прочее. Так Эра Сергеевна взошла на свой Олимп, спела партию Жанны Д’Арк, не сразу, но спела. (Под впечатлением от спектакля Глеб Панфилов создал фильм «Начало» с Инной Чуриковой, с Глебом моя мама знакома была с юности.) Эта вокальная партия исключительно тяжёлая, да и физически на сцене приходилось таскать на себе 16 кг рыцарских лат плюс меч. Мама говорит, что после каждого выступления теряла в весе 3 кг. Да, сценический хлеб очень нелёгкий. И не для слабонервных. Постоянные закулисные интриги выбивают из колеи. Прямо перед выходом на сцену кто-нибудь мог подойти и сказать с милой улыбкой гадость. Это в театре в порядке вещей. А могли и подшутить так, что исполнитель сосредоточиться не может! Однажды Эра Сергеевна пела Зибеля в «Фаусте» Гуно. Первая фраза ариозо: «Расскажите вы ей, цветы мои…» Кто-то сзади подбежал и орёт в ухо: «Расскажите вы ей, что я – еврей! Давай! Вперёд!» И смех, и грех! Шуток театральных Эра Сергеевна помнит множество, и как валенки по сцене летали, и как лошадь кучу оставила – в бубен собирали прямо на публике… Последнее, кстати, произошло на балетном спектакле «Дон Кихот». Мама любила балет, училась у танцовщиков сценическому движению. Однажды специально к ней на спектакль приехала из Москвы Галина Сергеевна Уланова. После спектакля подошла и сказала: «Как это у Вас так получается? Вы не могли бы для меня повторить?» - Дело шло о специфических позах и движениях египетской царевны Амнерис в опере Верди «Аида». Мама ответила: «Я перед каждым спектаклем хожу в египетский зал в Эрмитаже». Эру Сергеевну ценили также за её драматический талант. Называли актрисой на оперной сцене. В конце 50-х годов она училась в группе Н.К. Черкасова при Пушкинском драмтеатре вместе с А. Фрейндлих, П. Луспекаевым, В. Меркурьевым и многими другими. Черкасов пытался «переманить» её в драму: «Нечего тебе в опере делать! Ты же драматическая актриса!». Но Эра Сергеевна осталась верна своему театру, в котором проработала 33 года. Я помню, люди в зале плакали, когда она одна, недвижима, и без единого слова стояла посередине сцены – изображала казнь мужа. Ни плахи, ничего, только музыка и она, Любовь Кочубей, в опере «Мазепа».

Творческая судьба Эры Сергеевны складывалась по-разному: взлёты – падения, но достижений много: 60 партий оперного репертуара. Это много. Современные певицы могут похвастаться, если 20 насчитают. Гастроли по Союзу и Европе. Особенно запомнились венно-шефские поездки по Дальнему Востоку, швейцарские Альпы, Эскориал в Испании и «Сикстинская мадонна», около которой она простояла всё отведённое на экскурсию по Дрезденской галерее время. По возвращении с гастролей тащила с собой открытки, сувениры, книги, рассказывала исключительно о достопримечательностях. «А что о гастролях говорить? Ну, хорошо всё прошло, на бис, и цветов надарили!». Ни вырезки из российских и европейских газет, ни рецензии, ни даже записи на радио и телевидении она не хранила. Жила на сцене, сгорая, как мотылёк, как комета.

В конце сценического пути занималась с молодыми певцами-стажёрами, была основным куратором, педагогом. Последняя её звёздная пария была Коробочка в «Мёртвых душах» Р. Щедрина. По мнению композитора – лучшая. Уходила из театра тяжело, но совсем не так, как другие. Она так устала от всего, что просилась на пенсию поскорее, художественный руководитель театра Ю.Х. Темирканов не отпускал, и она «сбежала» на пенсию, пока он был на гастролях, чем сильно его обидела. Она устала от театра до такой степени, что даже на своё чествование к 80-летнему юбилею не пошла. В театре давали «Аиду», в фойе театра устроили воистину огромную выставку фотографий её работ, сценических костюмов, нам, родственникам и друзьям, отвели директорскую ложу. И вот вам анекдот: звучат вступительные слова диктора с поздравлениями засл.арт. России Э.С. Краюшкиной, и свет юпитера направляют на меня – я сидела у самой сцены. Подходит театральный служитель, подносит мне цветы, я встаю и раскланиваюсь! А что делать? Кричать на весь зал «Вы ошиблись! Мама дома осталась!» И – на следующий день в интернете запись в чате, два молодых меломана обмениваются впечатлениями: «Слушай, вчера был на «Аиде», мне бы в 50 лет так выглядеть, как эта Краюшкина в свои 80!»