1. А жизнь всегда была полна
   всяческих ожиданий, страхов, предрассудков,
   чего-то сбыточного и несбыточного такого,…
   и полёт через неровную поверхность
   чистого оконного стекла был абсолютно доступен.
   Отсутствие денег, скудость быта,
   потрескавшиеся рамы на окнах, капающий кран на кухне
   и поющий холодильник только способствовали
   разгулу творческих инстинктов.
   Под звуки старого пианино
   складывались ритмы, стихи,
   которые не записывались на бумаге,
   а тянули тебя на улицу – постучать каблучками
   по гранитным плитам набережных,
   подышать сырым воздухом дождя,
   послушать духовые инструменты водосточных труб,
   устроить малый балетный экзерсис, перепрыгивая лужи.
   И эти тёмные водоёмы напоминали то зеркала,
   то текучие циферблаты с картины Дали.
   Позвоночные останки детских площадок –
   артефакты детской цивилизации, возможно существовавшей
   на утрамбованной сапогами крошечных пришельцев земле,
   тянули к себе – вспомнить, хоть фрагментарно,
   свою прошлую жизнь среди гигантов,
   когда нас называли по-колением,
   когда, держась за брючину,
   мы смотрели на ясный лик солнца-отца.
   И голуби разлетались, а сидящие ворковали о том,
   что есть внешний мир за стенами двора-колодца,
   и он огромен и полон чудес, и, глядя в небо,
   надо непременно ждать тот летучий корабль
   из сказки про Буратино.
   А выход в неизведанное осуществлялся
   через портал подворотни в стиле Магритта,
   и мы бежали на остановку трамвая,
   чтобы успеть залезть внутрь
   этого деревянно-железного чудовища,
   чтобы лязганье простучало нас до костей,
   чтобы извертеться, изныться, пока оно доползёт
   до заветных садов, где менуэты статуй, и пахнет сыростью
   от чахлых трав на газоне, а чахлый несчастный лебедь
   с подрезанными крыльями выступает в своей сольной партии
   под виолончель Сен-Санса.

Германия прошлого века в отрывочных воспоминаниях некой пожилой дамы. В нео-барочном, графоманском штиле.

«Помню туманный день в старом ботаническом саду недалеко от Бланкенезе. Ландшафт полон всяческих уютностей и изысков, но, вот, щебечущее дерево я не видела ранее нигде: издалека – белёсая шапка диковинных цветов, синие, ярко-зелёные, жёлтые искры, и всё это движется и щебечет: волнистые попугайчики на воле. Неподалёку – маленький домик-пряник. Это их зимнее жильё.

Помню одинокую башню посреди ничего с видом на датские острова, плоскую унылую равнину и ветер, гудящий по винтовой лестнице вверх между стрельчатых и круглых окон с выбитыми витражами.

Помню частные садики местных бюргеров, ухоженно-неухоженные с безупречным вкусом, с битыми амфорами и старыми тележками, из которых растут цветы. В октябре. И кусты роз под моросящим дождём.

Помню загадочное мерцание стихотворных строк на стене старого дома, световые проекции всё новых и новых страниц немецкой классической поэзии. И путников, останавливающихся в ночи на этой узкой улочке, неторопливо читающих, обсуждающих что-то с лёгкой улыбкой причастности.

Помню несладкий кухен в марципановом кафе восемнадцатого века, витрины с замысловатыми фигурками, выпирающую избыточность форм и красок в витринах и строгую сдержанность интерьеров.

Помню белоснежные перчатки официанта-африканца, пальмы, кубы света под стеклянной крышей кафе «Феес». Дресс-код, югенд, и пьяное безобразие «новых русских», заказавших своему спящему ребёнку блюдо со всеми сортами мороженого.

Помню Эльбу необычного цвета, в который, кроме меня, никто не верит. Это была не просто молочная зелень, это был хризопраз. Казалось бы, зачем ещё стоять в порту битый час в этом зарифмованном технопейзаже с мещанскими лебедями на воде и цаплями подъёмных кранов?

Помню величественность шверинского замка и убожество его внутреннего убранства, где веет холодом от неотапливаемых помещений и пыль лежит с палец толщиной даже на картинах и портретах всяческих чопорных курфюрстов, где всё скрипит, и вздохи забытых приведений туманят зеркала.

Помню слепки лиц, корявых, по-людски неправильных, чудом сохранившихся с древних времён Эхнатона. И подпись под ними: «Портреты неизвестных», и только путешественники во времени точно знают, кто перед ними. И, там же, в Шарлоттенбурге, картины периода романтизма от вдохновителя декаданса и современной, так называемой, «готики» выпирают заострёнными льдами, тонут в мареве полуразрушенного мира одиноких порталов, глядят своими бездонными очами на кладбища грёз.»

Сети из лунного серпантина

свисают с веток деревьев, достигая земли,

где бледные лягушки валунов

застыли в сумеречных позах хтонических танцев,

а ветер облизывает их ледяные спины,

корчится, скачет и сеет

ту лунную муку, как песок Сахары.

Трещит кора бесснежности,

великаны поют, и слышится голос волынки, свирелей

в их остророгих ветвях.

Строгие морды сумеречного леса

прикрываются лапами елей, смеются,

исподтишка следят друг за другом

глазами сов да волков. Лишь отвернёшься –

пляшут и пугают уханьем болотным

из недр, из-под тонкого льда.

Хруст! – Надломилось зеркальце под серою пятою тумана.

Кто-то прошёл. И забыл по дороге россыпь червлёных монет.

О МОЕЙ МАМЕ:

Краюшкина Эра Сергеевна

22.02.1930 Красноуфимск - 09.05.2017 Санкт-Петербург

Эра Сергеевна Краюшкина – внучка Петра Алексеевича Матронина – продолжатель семейных музыкальных традиций. Пётр Алексеевич был известен в Нижней Салде, как организатор хора, регент, дирижёр, скрипач, он приложил много усилий к тому, чтобы и семья его была музыкальной. Его мечта сбылась.

Эра Сергеевна родилась в семье Краюшкиных: Сергея Ивановича и Зинаиды Петровны (Матрониной) в Красноуфимске, где отец её, Сергей Иванович, находился в очередной командировке. Когда мама, Зинаида Петровна, шла в Роддом, поднималась в гору, ребёнок выпал в снег. В 12 часов пополудни. Девочка росла крепкой и здоровой на радость родителям. Часто гостила у деда Петра Алексеевича в Нижней Салде. Дед «тетёшкался» с внучкой и таскал её на своих могучих плечах (это в 70-то лет!).

В школу Эра пошла уже в Свердловске, куда семья окончательно перебралась в 1938 году. В начальной школе училась весьма средне, и особых признаков таланта в ней не наблюдалось. И тут началась война. Эре было 11 лет. Сергей Иванович очень часто отсутствовал, он занимался эвакуацией заводов из средней России на Урал. А матери нужна была помощь: кроме Эры в доме были дети, мал мала меньше: трое братишек. Эра Сергеевна вспоминает, как рано утром, точнее, ещё ночью, ходила пешком за едой для детишек – рисовым отваром для грудничка и ещё чем-то, что давали по карточке. А потом – в школу. А из школы – в военный госпиталь на Первомайской улице: петь для раненых. Там ей давали белую булочку, и она несла её домой. Тогда же Зинаида Петровна заболела тифом, и стало совсем тяжело. Семье помогала сестра Зинаиды Петровны – Анимаиса – без её участия дети пропали бы… Ближе к концу войны Эра почувствовала тягу к опере и театру. Она часто просилась в театр, и мама отпускала её. «Я там совершенно не чувствовала голода», - вспоминает Эра Сергеевна. Такие были времена. А квартал на проспекте Ленина пестрел новыми лицами, эвакуированными из Москвы и Ленинграда представителями интеллигенции. Майка П. с братом Азкой гоняли по крышам (Плисецкие), и Элька с ними. Игорь Ойстрах удирал из дома, чтобы играть с мальчишками в футбол. Там же жили Панфиловы (семья будущего известного кинорежиссёра), Дольские, Левитаны… Всех не упомнишь. Это было мощное влияние, толчок в развитии для моей мамы. И тут произошёл поворот в судьбе Эры: она решила без спросу уйти из обычной школы в музыкальную десятилетку. Там открылся экспериментальный вокальный класс, такого раньше не было. На прослушивании, по её словам, она пищала, как мышь, тоненьким голосочком, а какой-то седовласый старик сказал: «А давай-ка, девонька, попробуем спеть пониже.» И откуда что взялось! Эра стала настаивать, что «басом» петь ей не нравится, что у неё «колоратурное сопрано»! Однако, профессор поставил точный «диагноз»: высокое меццо-сопрано с широким диапазоном. Приняли и, помимо школы, пригласили посещать бесплатно частные уроки на дому. Так Эра познакомилась со своим профессором Егором Егоровичем Егоровым (тут ссылки: http://zovu.ru/index.php?dn=article&to=art&id=219   http://persons-info.com/persons/EGOROV_Egor_Egorovich  ) и его женой Ольгой Ивановной. Эти люди обучили Эру всему: культуре в быту, поведению, правильной речи, умению одеваться. Всё с азов, как Элизу Дулитл. Ну, и в учёбе Эра Сергеевна шла семимильными шагами, если учесть, что музыке она до этого не училась. За три года она преуспела и была принята в Уральскую государственную консерваторию в класс того же профессора. Но заканчивала консерваторию в классе профессора Ольги Ивановны Егоровой, так как Егор Егорович ушёл из жизни. Педагогом по сценическому мастерству у неё был А. Демьяненко, отец всем нам знакомого «Шурика». Из известных певцов её соучениками были Юрий Гуляев и Борис Штоколов. Гуляев был направлен по окончании консерватории в Большой театр, а Борис Штоколов и Эра Краюшкина – в Кировский. И всё это происходило с такой лёгкостью, что Эра Сергеевна думала: так оно всё и бывает в обычной человеческой жизни.

Пришла пора прощаться с семьёй, со Свердловском. Она переехала в Ленинград в возрасте 22-х лет с напутствием от отца: «Бойся Сталина, это – страшный человек!». Она была в шоке, ничего не поняла, потому что Сергей Иванович не стал свои слова комментировать. И это не помешало ей в дальнейшем быть комсомольским вожаком, делегатом XX съезда ВЛКСМ, секретарём партийного комитета театра им. С.М. Кирова, активным членом Профкома, до того активным общественником, что я, порой, задавалась вопросом: чем же она в театре больше занимается: пением или общественной деятельностью? Однако, шутки в сторону: Эра Сергеевна была до такой степени поглощена творчеством, что люди на улице её останавливали: «Эй, девушка, что Вы тут козликом прыгаете?!» - Она шла в театр одной ногой по проезжей части, другой – по пешеходной зоне. Сцена была её настоящей жизнью. Она тогда, в свои 22 года, была очень честна и очень наивна, и ей пришлось столкнуться с реальностью. При поступлении в театр на общем собрании художественного совета её спросили, как она думает, почему именно её пригласили в труппу? Она ответила: «Чтобы спеть «Орлеанскую деву»! У вас же тут певицы в группе меццо-сопрано стареют уже!». Всё. Вся группа меццо-сопрано была настроена против неё, кроме… основной исполнительницы, нар. арт. СССР, лауреата Ленинской и Сталинской премии Софьи Петровны Преображенской. Она и её сестра, концертмейстер Мария Петровна, занимались с ней, готовили, пестовали, привечали, кормили пирогами и прочее, и прочее. Так Эра Сергеевна взошла на свой Олимп, спела партию Жанны Д’Арк, не сразу, но спела. (Под впечатлением от спектакля Глеб Панфилов создал фильм «Начало» с Инной Чуриковой, с Глебом моя мама знакома была с юности.) Эта вокальная партия исключительно тяжёлая, да и физически на сцене приходилось таскать на себе 16 кг рыцарских лат плюс меч. Мама говорит, что после каждого выступления теряла в весе 3 кг. Да, сценический хлеб очень нелёгкий. И не для слабонервных. Постоянные закулисные интриги выбивают из колеи. Прямо перед выходом на сцену кто-нибудь мог подойти и сказать с милой улыбкой гадость. Это в театре в порядке вещей. А могли и подшутить так, что исполнитель сосредоточиться не может! Однажды Эра Сергеевна пела Зибеля в «Фаусте» Гуно. Первая фраза ариозо: «Расскажите вы ей, цветы мои…» Кто-то сзади подбежал и орёт в ухо: «Расскажите вы ей, что я – еврей! Давай! Вперёд!» И смех, и грех! Шуток театральных Эра Сергеевна помнит множество, и как валенки по сцене летали, и как лошадь кучу оставила – в бубен собирали прямо на публике… Последнее, кстати, произошло на балетном спектакле «Дон Кихот». Мама любила балет, училась у танцовщиков сценическому движению. Однажды специально к ней на спектакль приехала из Москвы Галина Сергеевна Уланова. После спектакля подошла и сказала: «Как это у Вас так получается? Вы не могли бы для меня повторить?» - Дело шло о специфических позах и движениях египетской царевны Амнерис в опере Верди «Аида». Мама ответила: «Я перед каждым спектаклем хожу в египетский зал в Эрмитаже». Эру Сергеевну ценили также за её драматический талант. Называли актрисой на оперной сцене. В конце 50-х годов она училась в группе Н.К. Черкасова при Пушкинском драмтеатре вместе с А. Фрейндлих, П. Луспекаевым, В. Меркурьевым и многими другими. Черкасов пытался «переманить» её в драму: «Нечего тебе в опере делать! Ты же драматическая актриса!». Но Эра Сергеевна осталась верна своему театру, в котором проработала 33 года. Я помню, люди в зале плакали, когда она одна, недвижима, и без единого слова стояла посередине сцены – изображала казнь мужа. Ни плахи, ничего, только музыка и она, Любовь Кочубей, в опере «Мазепа».

Творческая судьба Эры Сергеевны складывалась по-разному: взлёты – падения, но достижений много: 60 партий оперного репертуара. Это много. Современные певицы могут похвастаться, если 20 насчитают. Гастроли по Союзу и Европе. Особенно запомнились венно-шефские поездки по Дальнему Востоку, швейцарские Альпы, Эскориал в Испании и «Сикстинская мадонна», около которой она простояла всё отведённое на экскурсию по Дрезденской галерее время. По возвращении с гастролей тащила с собой открытки, сувениры, книги, рассказывала исключительно о достопримечательностях. «А что о гастролях говорить? Ну, хорошо всё прошло, на бис, и цветов надарили!». Ни вырезки из российских и европейских газет, ни рецензии, ни даже записи на радио и телевидении она не хранила. Жила на сцене, сгорая, как мотылёк, как комета.

В конце сценического пути занималась с молодыми певцами-стажёрами, была основным куратором, педагогом. Последняя её звёздная пария была Коробочка в «Мёртвых душах» Р. Щедрина. По мнению композитора – лучшая. Уходила из театра тяжело, но совсем не так, как другие. Она так устала от всего, что просилась на пенсию поскорее, художественный руководитель театра Ю.Х. Темирканов не отпускал, и она «сбежала» на пенсию, пока он был на гастролях, чем сильно его обидела. Она устала от театра до такой степени, что даже на своё чествование к 80-летнему юбилею не пошла. В театре давали «Аиду», в фойе театра устроили воистину огромную выставку фотографий её работ, сценических костюмов, нам, родственникам и друзьям, отвели директорскую ложу. И вот вам анекдот: звучат вступительные слова диктора с поздравлениями засл.арт. России Э.С. Краюшкиной, и свет юпитера направляют на меня – я сидела у самой сцены. Подходит театральный служитель, подносит мне цветы, я встаю и раскланиваюсь! А что делать? Кричать на весь зал «Вы ошиблись! Мама дома осталась!» И – на следующий день в интернете запись в чате, два молодых меломана обмениваются впечатлениями: «Слушай, вчера был на «Аиде», мне бы в 50 лет так выглядеть, как эта Краюшкина в свои 80!»

В ДОМЕ НА КАРПОВКЕ

"Ну, вот, мил - моя, выросло у меня столько фиалок, что надо их, я думаю, раздавать.",- говорила Варвара Павловна отчётливо и ясно своим слегка треснувшим между двумя регистрами голосом. Это была старушка, чем-то напоминающая благородно-ухоженную мышь, довольно-таки маленькая и худая, но с большим складчатым мешком под подбородком и крысиной косичкой, перехваченной голубой шёлковой ленточкой. Мягкий носик с большими фасолинами ноздрей смотрел по-дворянски, глазки - чистый свет - глядели кругло и слегка удивлённо. В несоразмерно, по-буддистски оттянутых мочках ушей болтались увесистые золотые серьги. Старушка была со смыслом. Она жила в ворохе газет, скрывавших её сокровища. Разумеется, с первого взгляда заметить их было невозможно. Или, всё-таки, возможно?...

Квартира, находившаяся недалеко от ботанического сада, в одном из величественных серых домов, располагалась где-то наверху и была коммунальной. По узкому тёмному коридору продвигались к тяжёлой двери, за которой было полупустое помещение, напоминавшее зал: лепные потолки, запылённые окна и, кажется, в глубине камин. Но дальнюю часть зала я плохо помню: она была отгорожена китайской ширмой.

"Снимайте обувь здесь. Сейчас я подам шлёпанцы."

Взгляд упирался в чистую и влажную, аккуратно расстеленную тряпку у порога.

"Не ходите никуда. Я сейчас принесу воды."

Мыли руки здесь же, около ширмы. Тётя Варя поливала из кувшина в звенящий таз. Потом подавала льняное крахмальное полотенце.

Соседняя комната казалась значительно меньше, потому что вся была заставлена "мёбелью", и царил в ней вечер из-за тяжёлых штор.

Вся "мёбель" была тёмная, полированная, начала ХХ века. Налево от двери располагался буфет с витыми "пилястрами". На столешнице уже стояла большая фаянсовая супница с чем-то горячим.

"Проходите, проходите! Не стойте у порога!"

Идти, прямо скажем, было некуда: четыре шага прямо - шкаф, пять шагов налево - письменный стол с зелёным сукном. А направо? - Направо вообще кровать, отгороженная оригинальным двухэтажным ночным столиком.

В этой комнате каждому предмету можно было бы уделить особое внимание. Вот, скажем, шкаф оказывался красного дерева с чёрной инкрустацией, если, конечно отодвинуть от его дверец завесу из склеенных газет. И было в орнаменте на дверцах что-то восточное. Иранское, что ли?... Или, скажем, тот самый ночной столик, свой овальной неправильной формой напоминавший инфузорию. А на столике - светильник в виде цветков юкки. Нечто подобное я видела только в Елисеевском магазине на Невском. На глади ночного столика - бесконечное количество баночек, пузырьков, пилюль, микстур, притирок, - всё, вплоть до нюхательных солей. И сверху, конечно, газета: "Литературка".

Ах, какие открытки, обёрнутые бумажной салфеткой, хранились в тяжёлом ящике стола! Из Америки и Франции, с яркими видами их праздничной жизни! А ещё на открытках были котята, белоснежные персидские котята в корзиночке с бантиками! Мещанство? - Да. Но тогда, в конце 60-х годов, это был предел детских мечтаний!

Ещё меня очень занимала мраморная сова с зелёными фосфоресцирующими глазами. Каждый раз, когда я приходила в гости к Ивашкевичам, эта сова смотрела на меня с почти нескрываемым возмущением, потому что я, по моему мнению, не умела вести себя в приличном обществе и очень стеснялась.

Садились за большой обеденный стол под низким абажуром. Скатерть откидывалась, только отчасти открывая клеёнку - для обедающих. Другая часть стола вмещала всякую всячину разного калибра и назначения. И всё это венчалось роскошной орхидеей из соседнего ботанического сада! Орхидея была доставлена и содержалась в большой молочной бутылке.

"У нас сегодня на обед гусиный суп, если не возражаете."

И в это время в комнату входило мягкое и тёплое существо в круглых очках, в переднике. Скромная и улыбчивая тётя Маруся.

Тётю Марусю - Марию Павловну - я помню очень плохо: она умерла, когда мне было лет шесть. Но каждый раз, как вспоминаю о ней, мой внутренний монолог звучит, как исповедь. Примерно так:

"Когда я была ребёнком, я не знала цены многим и многим вещам. У меня было зелёное ситцевое платьице с вышитыми на нём гусями, был передничек: там, в кармане, сидела чёрная кошка. Были брошюрки, книжицы, тетрадки, любовно иллюстрированные для меня тётей Марусей, писаные тушью от руки. Были детские сказки, изданные где-то за границей на французском и немецком языках с подстрочным переводом. Были бумажные ёлочные игрушки в юбочках из гофрированной бумаги: лисичка, свинка, кошечка, уточка. И ещё - Царевна лебедь с лебедиными крыльями и в короне... Всё утрачено. Осталась у меня только одна вещь: коробка, в которой мама хранила пуговицы. Поверхность её потрескалась от старости, зелёные стёклышки-вставки отклеились и потерялись, но царевна, изображённая на крышке коробки, всё так же прекрасна."

Память моя бережно хранит ставшие невещественными проявления её симпатии ко мне - чужому ребёнку.

Итак, гусиный суп. Многое, происходившее за столом, было мне непонятно. Например: зачем под глубокую тарелку ставить ещё одну, большую и плоскую? С какой целью льняная салфетка просунута в серебряное кольцо? И что это за "козья ножка" такая служит подставкой для вилки и ножа? Почему суповую тарелку нужно отклонять от себя? А когда подавали второе: как можно резать мясо тупым ножом? (Смущение хозяек. Кусаем с вилки.)

"Десерт", "суфле", "пралинэ", "пористый шоколад"... Я таких слов дотоле не слыхала. И, конечно, стучала золочёной ложкой по чайному фарфору. Ну, неудивительно, что сова смотрела на меня возмущённо!

Надо сказать, что, сидя за столом, я не слишком внимательно слушала разговоры взрослых. Меня беспокоили головки химер, украшавшие спинки стульев. Стулья были узкие, высокие, обтянутые гладкой коричневой кожей. Но эти философски-скептические козлиные мордочки казались живыми. Они мешали мне сосредоточиться на правилах хорошего тона. Я вздыхала и переводила взгляд наверх: чуть выше буфета висели три японские декоративные тарелки. Там были "цвэты" и гейши в кимоно. И тётя Варя каждый раз снимала с гвоздя хоть одну из них, чтоб мы могли как следует ею полюбоваться.

И вот, казалось бы, все новости были обсуждены, прозвучали ботанические имена орхидеи и фиалок; открытки, марки на них и почерки адресантов детально рассмотрены, и надо бы отправляться восвояси, как вдруг:

"Поди-ка сюда, мил - моя! Ты видела моего Верещагина? Этюд писан пастелью - боится попадания прямых солнечных лучей... А это - набросок Рериха..." Из каких-то дальних углов из-под газет доставались исключительно ценные вещи. А я? - Я ничего не понимала во всём этом и находилась в состоянии тайного расстройства, потому что мне не подарили... открытку с персидскими котятами.

У бабушки Снежаны
морщинами тонкие веточки
по волнам щек,
пудрой - снег по скулам
да кустистыми бровями - куницы…
побежали-побежали
выи гнуть, щекотать и щурить
третий глаз седовласому небу.
*
А прибаутки в лесной сторожке
как рябина в инее - все крадены,
нашептаны зноем
сквозь щербину краснорыбого рта,
через зазор расплющенного звука,
сквозь прорезь белых мегалитов,
куда, казалось, волосину не проденешь,
идет верблюд по сахарной пустыне,
на голове - обледенелые антенны.
*
А хозяюшка-то нечесана да злючая,
то с ухватом выскочит, то с помелом,
то с мешком да ситом - муку трясти
да леших по бокам охорашивать.

Сумерки пали туманом,
обворожили дурманом,
маком степным, сон-травою,
тёплой стоялой водою.
Лёгкой качнувшись тростинкой, …
сизой заснув паутинкой,
влажной лаская рукою,
капали с листьев росою.
И поползли меж корнями,
травами, мхами и пнями
пепельный след оставляя,
времени бег замедляя.