ляг на песок головой к волне,

солью нахлынув, она нашепчет:

время – бездонно, оно лишь лечит

раны во сне.

силой возьмёт, унесёт далече,

скальпелем нежно откроет зренье-

видь под водой: плавно-шагреневы

тени беспечны.

а  наверху бьются осколки,

режут лучи водяную плоть,

пляшут, смешат и хотят уколоть –

иглы их долги.

если захочешь, попробуй, вернись,

ринет всё небо и ляжет на плечи,

вот и задумайся, что тебя лечит?

но – берегись...

Ну, кто из вас родит хотя бы звук,

подобный золотым дождям Данаи?

Морская нега, медленный недуг,

у рта лиловым маревом играет.

И - линзы слёз. И клинопись осин

не по песку – нацелена на сердце.

Он здесь один, безумен, нелюдим,

смехач на троне: вольты, ватты, герцы...

Ну, кто из вас сизифов вечный труд

осилит, венценосцы-скарабеи?

Взойдёт оно? - серийный пересуд

в шипенье змей грошовой ассамблеи.

И - медяки. И руки тянут креп

не летний – вороной, горят плюмажи.

Тиресий свят. Тиресий сир и слеп.

И о любви он никому не скажет.

Образ пустой лодки, бегущей сквозь туман,

крик чаек, рассекающий воздух,

сами по себе беспредметны, но знаковы:

здесь нет никого, но тот, кто говорит с тобой,

смотрит тебе в лицо.

Соль весла над водой, многолетняя жажда,

слёз значительно больше,

чем объёмов причин, их породивших,

чем тверди земной и уверенности,

будто нечто бывает незыблемо.

Стук кулаком в набухшую дверь.

И что там, на той стороне несознания,

развевается на ветру?

Полуистлевшие наши знамёна

или рубища, криком изорванные?

Наковальня нашего страха.  Тигель звериной любви.

Шорохи роста омелы...

Кровь, молоко, мёд, зёрна и перья птиц,

плети, смола и дягиль... и  рыбья чешуйка -  Бифрост -

на губе красноглазого Локи.

Живу, заполняя собой время, считая часы, минуты... Усталость существует. От повторяющихся событий, элементов этих событий, кадров. Постепенно выясняется, что кино никто специально не придумывал. Сидишь в кафе, смотришь на лица, и жизнь – плоская. Если только что-нибудь болит, - улыбнёшься: вытянули на время из зазеркалья. А так – глядишь на себя со стороны или ныряешь в себя опять, пугаясь навязанной кем-то реальности. Вот она, шизофрения. Переливы, перетёки, помесь я... и ты... Даже и здесь, на бумаге. Синтаксис приводит к осознанию: ты не знаешь точно, существуешь ли, но пытаешься до меня дотянуться. Помню, в детстве я видела страшный сон: яркий солнечный день, и я прячусь от погони за скамью в парке. В ужасе я заставила Тебя проснуться. Потому что исход был неясен. Как просто запутаться в водорослях нашего языка, где я есть ты... Так мы и будем говорить с тобой, перехватывая друг у друга инициативу. Но мне интересно: наблюдает ли за нами ещё кто-нибудь?

Город туманного минорного тона, там струны звука тянутся проводами, обвисают легато над узкими проулками, чахлыми деревцами и затоптанными газонами. Город отражённого городского шума, шорохов шин по асфальту в шатких стёклах окон колодцев-дворов как шипящие кубы тоника, приправленные льдинками воробьиных внезапных трелей. Трубы сквозняков в подворотнях, гугленье голубей, в лазоревый цвет красящих небо, пыльное, свистящее хлопанье крыльев. Масляный, почти нефтяной плеск волны в каналах и ностальгически-слёзные на ветру аккорды по плоскости неба – форте – пиано, прямо из форточки музыкальной школы.

Ничего, кроме шёпотов за спиной,

ничего, кроме снега под каблуками.

Старый ясень дремлет,укрывшись тьмой,

и восхода преданно ждёт часами.

Только тонкий звон да метели пыль,

по коре хрустящей змеятся руны,

заискрится инеем иггдрасиль

и стряхнёт ночную свою угрюмость.

И тогда пожар золотой волны

ослепит леса, и под снегом-снегом

плотных туч капелью растают сны,

повинуясь ранней весны набегам.