Предметы в полночь. Гибкое пространство. Хрустальной табакерки тихий звон и таинство. И камерность. Жеманство левкоев кремовых. Вступает Оберон в свои права. Дыхание Эола и медленный, как омут, небосвод вращается, роняя звёзды долу, даруя свет. Таинственный полёт Ночного мотылька среди созвездий. Бриз лёгкой ткани крыл и тонкий мир интимной близости, небезопасных лезвий. Dormir. La nuit. Dormir. … Лиловым сумраком приходит ночь неслышно, серпом из золота вуаль свою прорежет и лёгкой тьмой укроет небо. Пышный букет из астр. И холодность, и свежесть. осколки льда разбросаны по полю, играют колкою алмазной гранью, улыбки-диезы, ломкие бемоли, далёких звёзд цветенье и сгоранье. ... На синих неводах запутался мой локон. Лети, мой лёгкий и душистый хмель, из дома радости, полуоткрытых окон на облаков воздушную постель. Там тихо спят ночные херувимы и солнца теплится лучистая печать, в холодной сини, поднебесной сини улыбку лёгкую зари я буду ждать. И голубой восторг в моей судьбе, и золотой – цвет истинного знанья, и серебра потоки – созиданье небес любви – всё отдаю Тебе! Ни слова о былом – я не ревную. Сиреневый – блаженство и покой, лиловый, белый, снова золотой, восход светил, объятья, поцелуи... И соткана лукавая рука нежнее облака – в нежнейшее пространство, моя печаль, моё непостоянство, моя неразделённая тоска – всё в прошлом. И – ни слова о былом! Забудь, прости... Горит ночное древо. Дневные радости, немолчные напевы уносят всё, что серым было сном.

«Ужасный век, ужасные сердца»
А.С. Пушкин

«Как молодой повеса ждёт свиданья
с какой-нибудь развратницей лукавой
иль дурой, им обманутой, так я...»
Я прихотлив, и зрелища иного
не надо мне. Знаком я много лет…
с самим собой, безудержно любимым.
Я – милое уродство, я – родство
материи, столь жадно мне желанной
и духа первородных наслаждений,
с рождения от Господа мне данных.
С тех давних пор питаю сам к себе
я дивную, порочащую страсть,
но никогда не разожму объятий.
Я сам – анатомический театр.
И вот: стою. Вот мой грудной корсет,
а плоть моя – натянутое платье,
так, если близко посмотреть,
из радужных чешуек
и ворса шелковистого. Люблю!...
я сам себя. И сам себя лелею.
Куда как мягко, наземь если лечь,
мне тело обеспечивает ложе,
на досках даже. Я такой живой!
И кровь моя, темнея, согревает
Она несёт в себе остатки пищи,
отбросы липких кровяных телец,
венозная, тяжёлая и злая,
познавшая все тайны естества,
она стократ дороже мне взрывной
и дикой удали артериальной.
И отпечаток печени хранят
вишнёвые тяжёлые глаза,
налитые таким свинцом и влагой,
как винное горячее питьё.
Я здесь! Я сам с собой всегда-всегда!
Я, как любовник, с телом не расстанусь,
хочу себя я вечно видеть, слышать,
воспринимать... Я царствую собой!
И стану я считать удары пульса,
тугие, животворные толчки
и кванты поршневых твоих механик,
о, Господи! Откуда эта власть?!
Сам над собой я трепещу истомно,
рассматривая пальцы этих ног,
и нечто беззащитное такое,
и жалость к оттопыренным ступням
вдруг проникает в душу, и органно
рыдания мне сотрясают грудь.
В слезах познал я смысл соединенья
себя с собою, Бога и Земли,
И вот: лечу душой себе на встречу
на этом празднике любви, меня во имя!
И распустились веточки цветов
иль мягких водорослей водных в лёгких,
и всё живёт: все трубки и кишки,
и странность, струнность этой нервной ткани,
волокон, сухожилий... Дорогой!
Я, дорогой мне человек, безумец,
страдалец нежный, томный властелин
своих страстей и страж земного клада,
ищу на небе кровное родство.
Лишь только там блаженному отрада.

Мы, родившиеся в Питере –

люди оттенков Луны,

цвета фонарей в чёрных водах Невы,

цвета розового туманного восхода.

Мы прячемся от гранита в гулких сырых подворотнях,

мы втоптаны в этот гранит,

выстроены, зажаты колоннами и рострумами летучих кораблей...

Или же мы - медузы, наколотые на шпили?

Наши лёгкие – острова: Елагин, Аптекарский, Каменный…

Наша кровь – водица, а вены – каналы,

по которым катерки развозят чудаковатых туристов:

они не знают, что город лишили бивней неохватных тополей,

их аллергичного зимнего пуха.

Они не знают, что белые ночи бывают только в Питере

и больше нигде на Земле.

В толпе наше уединение, прибежище – Эрмитаж,

а сны… наши сны кафедральны

на хорах да на галёрках старинных концертных залов.

Мы – город высокомерных эстетов,

малахольных пасынков российских,

коих не одолеет никогда никакая Москва.

А помнишь, Ленка, наши «заплывы» в «Лягушатник»
вместе со Славой КПСС? – нет, вместо лекций…
А походы в Эрмитаж на каблуках? – улыбка…

Я ведь родом…
из заросшей полынью-лебедой Новой Голландии -
наклонились её тополя, чтоб вода могла коснуться их рук.
Я - тень в зеркалах театра, где родилась,
я – запах обивочной пыли, провал оркестровой ямы,
бег по дуге под сценой за голосом Калафа-Лучиано…
за его большим белым платком –
голубкой испуганного Оззи.
Я – сон выцветшего неба над заливом
и плач моросящего дождика из глаз Глазунова,
из его неизбывного кича.
Я - из времени лохматых клоунов, играющих «в рок»,
из ложи присяжных в «Богемской рапсодии»,
из Вирджинии венецианской,
где лев Святого Марка
на дешёвой цепочке у Мадонны.
Я – облупившаяся краска скамьи Летнего Сада,
мягкая вафля мороженого,
фонарик пластиковой бутыли в канале,
второй концерт, вторая часть – Рах –
плыву над куполами…

Видишь, и я становлюсь старой.
И много осталось ещё несказанного всего,
несказАнного…

Ка

Сизиф души да перекат камней,
рукав закатной полосой по лбу морей
 да вихри чувств песчаными бросками
 по животу живой пустыни, по глазам,
где нету слёз, но шёпоты в пещерах.

Куда ты катишь солнце, скарабей,
забыв свой час, и Ка промеж теней
 играет и цветы-улыбки дарит.

Отринь, туман, и маятник-кадило
 качнётся мерно, цепи облаков
 рассеются весеннею капелью,
и станет тишь пастельной – карусели
 для детских снов. Комета – пролетела,
хвостом чудес коснулась век земли.

С новым 2014 годом! Этот год будет счастливым, я знаю... :)

Зима с тобою - первый крик весны,
когда из-под заснеженных равнин
проглядывают новые снежинки
цветов небесных, птиц золотоглавых
в душе трепещет свадебное солнце
и угли тлеют, вылетев из печки,
глазами говорящих строгих кошек
на подоконнике стареющей зимы ...
Штормит. То пенится загадочная вьюга
в бокале льда искрящимся шампанским.
Ты будешь пить? - И кони пристяжные
забудут путь, и коренной собьётся
на ритмы серебра тревожных ёлок.
За солнцем посылай его, за солнцем
снегов и ночи, вышитой из кружев,
натянутой на пяльцы острых веток,
звенящей люстрою, катящей снежный ком
и бьющей саблей звонкую посуду
людского смеха ...
 
...
 
Равнины солнечного света
лежат и тают на озёрах глаз закрытых.
Твоё лицо таинственно и сладко,
жемчужный ряд полуоткрытых губ
да волосы лесов, их тёмный, без оглядки
и колющий прицел: ресниц - леса, леса,
и кожа век, спадающих снегами.
Ты спишь. Дыхание короткими волнами
напоминает эхо меж холмов
покатистых, грудеобразных, круглых.
Ты улыбаешься во сне - и слёзы солнца
катятся струями по грузным валунам
и застывают. О, моя природа!
Какой тоской и счастьем замерзают
в полёте птиц столь радужные мысли!
И остаются в памяти небесной -
леса, леса, полуоткрытый сумрак
их девственного, тающего сердца.