Мы, родившиеся в Питере –

люди оттенков Луны,

цвета фонарей в чёрных водах Невы,

цвета розового туманного восхода.

Мы прячемся от гранита в гулких сырых подворотнях,

мы втоптаны в этот гранит,

выстроены, зажаты колоннами и рострумами летучих кораблей...

Или же мы - медузы, наколотые на шпили?

Наши лёгкие – острова: Елагин, Аптекарский, Каменный…

Наша кровь – водица, а вены – каналы,

по которым катерки развозят чудаковатых туристов:

они не знают, что город лишили бивней неохватных тополей,

их аллергичного зимнего пуха.

Они не знают, что белые ночи бывают только в Питере

и больше нигде на Земле.

В толпе наше уединение, прибежище – Эрмитаж,

а сны… наши сны кафедральны

на хорах да на галёрках старинных концертных залов.

Мы – город высокомерных эстетов,

малахольных пасынков российских,

коих не одолеет никогда никакая Москва.

А помнишь, Ленка, наши «заплывы» в «Лягушатник»
вместе со Славой КПСС? – нет, вместо лекций…
А походы в Эрмитаж на каблуках? – улыбка…

Я ведь родом…
из заросшей полынью-лебедой Новой Голландии -
наклонились её тополя, чтоб вода могла коснуться их рук.
Я - тень в зеркалах театра, где родилась,
я – запах обивочной пыли, провал оркестровой ямы,
бег по дуге под сценой за голосом Калафа-Лучиано…
за его большим белым платком –
голубкой испуганного Оззи.
Я – сон выцветшего неба над заливом
и плач моросящего дождика из глаз Глазунова,
из его неизбывного кича.
Я - из времени лохматых клоунов, играющих «в рок»,
из ложи присяжных в «Богемской рапсодии»,
из Вирджинии венецианской,
где лев Святого Марка
на дешёвой цепочке у Мадонны.
Я – облупившаяся краска скамьи Летнего Сада,
мягкая вафля мороженого,
фонарик пластиковой бутыли в канале,
второй концерт, вторая часть – Рах –
плыву над куполами…

Видишь, и я становлюсь старой.
И много осталось ещё несказанного всего,
несказАнного…

Ка

Сизиф души да перекат камней,
рукав закатной полосой по лбу морей
 да вихри чувств песчаными бросками
 по животу живой пустыни, по глазам,
где нету слёз, но шёпоты в пещерах.

Куда ты катишь солнце, скарабей,
забыв свой час, и Ка промеж теней
 играет и цветы-улыбки дарит.

Отринь, туман, и маятник-кадило
 качнётся мерно, цепи облаков
 рассеются весеннею капелью,
и станет тишь пастельной – карусели
 для детских снов. Комета – пролетела,
хвостом чудес коснулась век земли.

С новым 2014 годом! Этот год будет счастливым, я знаю... :)

Зима с тобою - первый крик весны,
когда из-под заснеженных равнин
проглядывают новые снежинки
цветов небесных, птиц золотоглавых
в душе трепещет свадебное солнце
и угли тлеют, вылетев из печки,
глазами говорящих строгих кошек
на подоконнике стареющей зимы ...
Штормит. То пенится загадочная вьюга
в бокале льда искрящимся шампанским.
Ты будешь пить? - И кони пристяжные
забудут путь, и коренной собьётся
на ритмы серебра тревожных ёлок.
За солнцем посылай его, за солнцем
снегов и ночи, вышитой из кружев,
натянутой на пяльцы острых веток,
звенящей люстрою, катящей снежный ком
и бьющей саблей звонкую посуду
людского смеха ...
 
...
 
Равнины солнечного света
лежат и тают на озёрах глаз закрытых.
Твоё лицо таинственно и сладко,
жемчужный ряд полуоткрытых губ
да волосы лесов, их тёмный, без оглядки
и колющий прицел: ресниц - леса, леса,
и кожа век, спадающих снегами.
Ты спишь. Дыхание короткими волнами
напоминает эхо меж холмов
покатистых, грудеобразных, круглых.
Ты улыбаешься во сне - и слёзы солнца
катятся струями по грузным валунам
и застывают. О, моя природа!
Какой тоской и счастьем замерзают
в полёте птиц столь радужные мысли!
И остаются в памяти небесной -
леса, леса, полуоткрытый сумрак
их девственного, тающего сердца.

Берег

А сон прядёт шелковы нити

и стелет снежность. Ввечеру

сверчок часов

так бережно секунды восковые

с камланием отряхивает с лапок

колючих стрелок.

Медленным огнём

цветёт луна в оконном зазеркалье,

и мы – одни.

И тяжкий мех ресниц

смыкает над озёрами чудовищ

завесы театральной горькой пыли…

Итак… куда идём? Ужели не забыли? –

Туда, где свет седою бахромой

на руки матери лия, на лик земли

густое молоко иных желаний,

коснётся ны, качнётся в ны, и тихо

подымем невесомый груз дыханья

до шёпота: любимые, не плачьте:

зерно рассыпано – панно для голубей,

где жемчуга, белёсые подтёки

на тёмном, близком, ширящемся небе.

Оно падёт, и перевёртыш-сон

черпнёт с полушку серебра, но это – хватит

сверканию открывшихся зениц…

… И там увидим

берег покаянья…