«Послушай же, время ещё не ушло,
мой израненный зверь притаился и дышит…»
- блаватская бабушка на завалинке викторианских времён
сшивающая лоскутное одеяло проявленной доктрины
наводнила болотце пучеглазыми головастиками…
да пеликанами небо,
чтоб кровью питались живою бутоны тюльпанов,
а треск корпускул
бесконечного слизистого размножения
попадал под молоточек внутреннего уха
да шёл на глубину всеобщего прозрения,
где око Уаджет глядит
и водит перстом Господним
из облака Микельанджело.
Ну, что ты, бабушка,
сказки уже рассказаны косоногими йогами,
там зной, и обезьянки напылили,
а люди летали вечно, да только забыли,
так ты не пугай, бабушка, ты спи… спи…

 

 

Бледнеет синий занавес окна.
Театр бессонниц. Я совсем одна
гляжу на улиц тёмные кулисы.
Ещё прельщает старый камуфляж
фасадов и дворов. Рассветный страж,
мне жалко эти тающие лица
ночных подслеповатых фонарей.
Канатов-проводов, столбов и рей
корабль грустящих маленьких японцев.
Небесных парусов холстина так бледна,…
как чахлый день, которого вина
кончина праздненства, прожектор,
маска солнца.

Метельщик, тёмный друг Шагала
не мог бы силой беззащитной
исправить линию излома
любови плотской и магнитной.
Раскосым глаза созерцаньем
ищу наивность и распутство,
заворожил меня извозчик,
возница-Кришна, праздник утсав.
Скажи, как прежде: свет небесный,
крадись сквозь пальцы кошкой серой,
струёй воды в вине артерий.
Суди последней в жизни верой.

Минареты деревьев в зелёном тумане лесов.

В настороженном времени снов уходящего лета

нависанье и близость в себя погружённого света

и текучее небо, и тишь предвечерних часов.

 

Медоносных туманов снега, их курение, тление –

это белые птицы озёр, это крыльев метель,

это сосен седеющих шум, источающий хмель,

это серые сумерки, ветер и пепел, и пение.

 

 

Мой поцелуй с картины Климта

и берег, дальний для меня,

простимся. Прежнего огня

не будет. На моей ладони

прилив бушующих волос...

И вновь кричащий этот звук

небес от синего разрыва

танцует, плачет и танцует

твоими близкими глазами...

Иль это я в траву густую

вновь окунул лицо и руки,

паломником-единорогом

морскую пену нежных губ

ласкал, влюблёнными глазами

угадывая синий пламень...