Ночная дорога – дыхание путника,
далёкий фонарь – всё, что есть.
Иголками серыми воздух предутренний
наколет желейную взвесь
белёсого ока, молчанья бездонного,
зрачка в катаракте Луны.
И тихим песком зашевелятся, волнами
слова, что свободой больны.
И ветер, упором всевластья, насилья,
не сможет стены возвести.
… Не нужен мне посох, не нужны мне крылья,
ах, только б идти да идти!

 

 

Крылатый месяц меж крылатых сов,

мигающих волшебными глазами,

я провела, и голубое знамя

небесных кочевало лилий

иль облакоподобных белых перьев?

 

И проносил туманный бриз осенний

и клочья пены, пуха, и цветы,

плывущие от шпилей высоты

по морю тёмному на тихий, сонный север...

 

Там собирались замки островов,

тяжёлых снежных парусов, линейно

полярным ветром выстроен, развеян,

размётан, но воздвигнут - соразмерен

летучий призрак: город, сон и айсберг.

 

 

Август склоняет голову.
Сон. Налитые яблоки.
Сон под завесой пасмурной
жёсткой вощаной листвы.
Медленное, округлое,
как земли притяжение,
… чувство, что небо низкое
держат дерев стволы.
Линий ландшафта выгнутых
напряжённое, трудное,
как на теле классическом
культуриста-борца,
не-противостояние -
тонус любви лоснящийся,
тёмной лозою вьющийся
без конца, без конца!
Август мой леопардовый,
август урчащий, скалящий
яркие, но остывшие
чудо-солнца лучи,
сети твои расставлены,
ловчие звёзд - недремлющи,
в ночь охоты и нежности
знай: тебе не уйти!

Под мостом это гулкое пенье
и готически, сводами вод
изгибаются лиги кореньев
в перфорации каменных нот.

И стальными текут обручами,
упираясь отвесами век,
и ласкают слепыми волками
синевы быстротечный разбег,

и в цепях, мимолётно целуя,
замирают, прижавшись к щеке,
губы ветра. И - ржавая сбруя
на речном мускулистом виске.

Изобретатель колеса,
ты помнишь ход неумолимый
колец Сатурна, вёсна, зимы,
калейдоскоп, нерайский сад

… в падении плодов и капель?
И вот – прозрения печать:
всё повторится, всё опять
омегой змея скрутит кабель.

И половицей скрипнет твердь
судьбы игрушечного дома,
и вестник ветер так знакомо
качнёт рассохшуюся дверь.

Толчок пружинки часовой,
и, кажется, близка свобода,
но туго механизм завода
круг ограничит беговой.

И всё? Привязанным ослом?
И – жернова перетирают
зерно в угоду чрева рая?
И перевозчик бьёт веслом?

Колесование, рубины...
Так тихо ходиков сверчок
неспешной песней увлечёт
считать титаники и льдины.

Нет. Хаос бешеных колёс
сменяют тишины разрывы.
Там рыбы плещутся, игривы,
там солнечный урей. Там плёс.

 

 

У королевы ос полуденное жало

жары вонзилось в кожу апельсина.

Часов бегущих стёрты мокасины

о гравий препинаний без начала

 

и без конца. Таков урок отмерян:

до блеска шлифовать игривый жребий

и долю очертить себе в полнеба,

чтоб звёздной крошкой берег был усеян.

 

Но не доплыть под жизни жадным зноем:

как за руном недремлющее око

рептилии глазеет одиноко,

так раскалённы миражи покоя.

 

То дожди, то тяжкий зной,

то зелёные качели

расшумелись – полетели,

лёгкий полог надо мной

сном да шёлком. Блики, блики,

синь – осколочна мечта

нежно ранит. Прочитай

знаки – милые улики,

лета плавное письмо.

Муравьиною щекоткой

под ногами коврик соткан,

падай в обморок хмельной!

В тишине качнётся пенье

соловеющих шмелей,

душны травы, луг сомлел,

солнца ярко оперенье.

Улыбнулись небеса,

радужную выгнув выю,

поцелуи – медовые,

свет лазорева лица.