…а он попивал себе граппу из гранёной стопочки,

поглядывал на этикетку.

а с этикетки на него иронично поглядывал старый сатир.

и так они играли в гляделки

и слушали перестук колёс по аппиевой дороге,

по её гладкому замшелому камню…

 

…а потом он цедил сквозь ситечко,

через сахарок,

до которого так жадна обезьянья сморщенная лапка,

свой химически-зелёный абсент,

в то время, как примат насиживал местечко на шарманке.

Монмартр, конечно…

 

…а позже открывал округлое отверстие рта,

чтобы выпустить дух – не свой –

но сладко-жгучего парфюма рома

под перезвон соборной меди:

то ли били колокола бодрящим утром,

то ли таял зной полуденных монет

на паперти, рядом с Чосером…

 

…а ещё, опустив свои чресла на дубовую скамью,

он лоснился и щурился, ликом напоминая тыкву,

и потягивал баварский бир,

пропуская пену сквозь моржовые усы,

хватая за задницы молочно-альпийских молодух:

и визг, и торжество жизни!

 

…а под Новый год – на морозе,

с мандаринами да шоколадными «белочками»,

да прямо из горла,

с приятелем, тащившим домой сетки со снедью,

шмыгая носом, воровато озираясь,

хихикая и поздравляя прохожих –

пил её, родную… и нет её слаще!

 

 

… а я всё смотрела как больной ребёнок

из застеклённого бокса,

приложив свою ладонь к стеклу:

ляжет ли чья-то рука

вровень с моими пальцами?

 

… а я всё ждала, будет ли голос,

успокаивающий и мягкий,

как зефир из детских рождественских снов,

и что он мне скажет?

 

… а я всё уговаривала себя:

из оконных щелей не дует,

это я говорю с ветром,

и он не щиплет мне душу

до озноба, до кашля…

он только поёт…

 

 

 

От нелюбви я бежала, как от проказы.

Я встретилась там, за гранью, с тем,

у чего нет лица.

И почувствовала,

как на меня натягивают власяницу,

поверх – сутану,

и опоясывают шелковой верёвочкой,

на которой легче было бы удавиться.

Отталкиваясь двумя руками от этой пустоты,

я ощутила на своих ладонях

мокрый, липкий мел, и была рада,

что не прикоснулась к негашёной извести.

То была

несуществующая фреска Рублёва

на стене только что отстроенной церкви:

кубометры света, воркование голубей, солома…

Что ж, могло быть и немного хвороста

для сожжения сирой, убогой попрошайки.

Но я этого не помню.

А беззвучный плач мой

до сих пор не умолкает.

Плач, запрятанный по ту сторону стены,

также, как и мой украденный голос.

От нелюбви я бежала, как от проказы,

и вот, что скажу вам:

там ведь даже иллюзии никакой не было.

Так что, решила я вернуться

к своим пенатам.

Они, по крайней мере, добрые.

А это уже… так много!

 

 

Всё это не имеет уже ровно никакого значения,

и перо потянулось к бумаге только оттого,

что осталась ничтожная капля яда

от шекспировского аптекаря.

Обмакну перо и запишу:

нет ничего легче и тяжелее того холода,

который получаешь взамен на тепло.

Когда идёшь с открытым забралом,

и глаза твои, как цветы,

улыбка индийского божества полна вожделения к жизни, 

и сам ты – чистый нектар,

и всё вокруг наполнено музыкой,

и зримы расходящиеся дуги радуг от её весенних струн,

но что же…

Вот она, очная ставка:

равнодушие зеркала спокойной и односложной мыслью

разит тебя слёту:

какая странная потерянность во взгляде,

какая беззащитность!

Это – глаза подростка?

Но губы принимают старческое выражение,

и душа обнажается,

будто показывается сквозь рельеф морщинистого лица  

кора дерева с внутренней её стороны.

Слёзный, влажный камбий.

Ранняя молодость.

Обострённость чувств.

Осознание происходящего наступает сразу,

в считаные доли секунды, как выстрел:

остаюсь здесь.

Стоит паранормальная погода,

трещит по швам простуженный апрель.

Осколочное око гололёда

сечёт ветрами серая метель.

 

Рассерженные, сонные упрёки

слепого, неначавшегося дня,

дымятся неба талые подтёки –

извёсткою размытая мазня.

 

Колючий войлок – вялыми руками –

наощупь солнце в стекловате туч.

И беглыми, белёсыми волками

играет шторм, и тяжек, и могуч.

Пере...

Что ж… переждать век,

пересмотреть сны,

переболеть вновь

в лапах весны,

перечитать звёзд

медленный часослов,

переиграть в лила,

сотни замков

переломать, память

перекрутить – кино…,

перемолоть перец:

мне всё равно

жгучие очи волчьи

не утолить луной.

Переписать мелом?

кровью одной?

автопортрет, маску.

Перестоять пургу…

Только перелюбить

я не могу.

 

 

 

Ну, здравствуй, здравствуй. Ты уже не нужен.

Здесь у меня совсем другие гости.

Ты захотел увидеться? Со мной? -

Стеклянное нутро, шершавый взгляд

да бледность щёк помятых… Ты зачем

шагнул в мой сон несбывшийся вчерашний?

 

Перед тобой стою, ты приравнял

цветенье персика к темнеющему жаду! -

Какая боль. Она была… тогда.

Казалось, без конца и без начала.

Казалось мне, я всё бы отдала

за слово в тишине. Одно лишь слово.

 

«Не я… не мне… и - точно - не меня…» -

бессмысленные эти парадигмы

как яд аптекаря проникли в серый мозг,

и я увидела диковинную птицу,

привыкшую на надсат-языке

петь, выводя рулады заводные.

 

Просителем пришёл? – не обессудь:

захлопну эту дверцу меж мирами,

не обернусь, ведь я уже забыла… -

ты мне помог: твой холод излечил

от той болезни, что зовётся страстью.

«Ничто» не может чувства вызывать.