Я ненавижу происки своей звериной натуры,

графоманию нежности

и когти уязвлённой гордости,

рвущие бумагу и душу.

Я ненавижу эти глаза,

полные болотной тоски при свете дня

во тьме моего карцера.

Я ненавижу спёкшиеся эти губы,

судорогу улыбки при напряжении в 220 вольт,

сдавленный голос.

 

Я ненавижу младенческую кожу мою,

ползущие вверх языки пламени -

шарлах, шарлах…

Я ненавижу безмолвие рук, покой лба,

удивлённо изогнутые брови Вивьен Ли

за всю эту ложь, за похороны сердца

под пеплом ненаписанных,

заживо погребённых,

сожжённых строк…
 

Я сказала это... сказала...

Я так счастлива…

 

 

Ночь, комната… Меня тут нет в потёмках.
Зелёный глаз – лишь отблеск на стене,
Всё остальное – маревом во сне
моём кошачьем, напряжённо-тонком.


Натуру милую, лукавую мою,
Изгиб спины, ласкающие когти
ты будешь вспоминать лениво, мог ты
иронизировать. А знаешь, что люблю.


Прощай, слепец. Кромешной темноты
наедине с собой – всего тебе и надо.
Луна – фонарь, а звёзды, водопады –
всё кич открыточный. Известно, что кроты


и те по временам стремятся к свету,
могильным бугорком отметив свой прорыв,
а ты меняешь правила игры,
как там… «четыре сбоку – ваших нету».


Я ускользаю. Подворотня. Дощщь.
Сколь жалок вид! Замёрзла и промокла.
А ты гляди, к ночным приникнув стёклам:
и не уснуть, и горю не помочь.

 

 

На каменном полу ковром застыли
Тарота узкие и глянцевые карты.

Пришли три колдуна, смотрели в чашу
и кровью капали на молоко и воду,
чтоб рассмотреть
бесплотных духов знаки.

И мальчик созерцал в огне свечи
лик Ангела. По шёлковому воску
рука его лилась, и он читал
бессвязные, немыслимые речи
ночных теней,
во тьме ползущих в память.

Процессии невидимого мира
по коридорам гулким продвигались:
охотники до жертвенных сожжений
и фимиама воскурений сладких.

И бережливо по шипам и розам
там танцовщица нежными ногами
переступала, голову закинув
и в зеркало овальное глядясь.

Там со змеёй в причудливой коробке
горбун ходил и предлагал флаконы:
в котором -яд,
в котором - совершенство
особых запахов.

И странные глаза
светильников на потолке играли
зеленоватым светом.


А в алькове
стояла статуя. Она была немая,
но двигалась, указывая звёзды
из древних атласов.


И в полной тишине
волшебный голос, как бы ниоткуда,
предсказывал судьбу в ночи не спящим
и пел свои чарующие песни
на языке песка пустынь и моря.

Иду по дороге, шепчу бессвязные свои речи. Пусто. Только пальцы дрожат.  Нет, мне не холодно. Я просто зову кого-то, кто ещё может услышать все эти шепоты, это дыхание…

Даже ветер утих. И всё, что я вижу,  это расколотое стекло замёрзших луж да тёмные росчерки веток по белому снегу.

Прохожий… Кто ты? – уходишь… У тебя своя грусть, и ты охраняешь её от прикосновения взглядов посторонних.

Иногда мне кажется, будто всё, что осталось в этом мире живого, - это собаки.

Ну, вот, позёмка. Всё-таки, хоть что-то случилось. И, если остановиться, можно увидеть, как под ногами быстро текут облака…………….