Пядь за пядью, шаг за шагом

в шелесте травы

синим лисом, тихим нагом

пёрышком совы

 

сон у сна искал покоя,

створки затворив,

перламутровой игрою

вечность обратив...

Планка лимбо всё ниже.

Вдавившись в асфальт медяком,

корчу рожи , забавлю

монаршего старшего брата.

Для толпы – толчея,

а для нас – только то, что потом

под давленьем любви

акт списания вместо растраты,

 

чернокнижье – в сафьяне,

кремация, печь - в изразцах,

колумбарий, увитый плющом,

умиленье на лицах:

этот мир покидают

не взяв золотого тельца.

Только с вызовом небу

лежат медяки на глазницах.

Остаётся болезненной тонкой занозой

это время тоски и затерянных свитков

листопада: линованных снов партитура

разбежалась далёкими фугами веток.

 

Их уколы гвоздили фальцетом, фальцетом,

их просеянный моросью танец – мефисто:

на три четверти – вальс, на одну – колченогий

за стволами вечерних морщинистых вязов.

 

Нежным змеем текущий, скользящий по струнам

вой легато осеннего ветра тревожил

одиночество нот: это – птицы тумана

на лету исчезали... Ты слышишь ли? Слышишь?

 

 

Вне времени

Вечные сумерки прихожей. Кружение бронзовых люстр. Затем – анфилада высоких и узких дверей, кажущаяся бесконечной. На твои осторожные шаги паркет отвечает тихим раскачиванием. Шаги по воде. Шаги над водой. И хрустящие рамы стеклянных оконных сердец с серым тресканьем сухарной краски отворяются в стриженное, сыпаное гравием, насыщенное собой пространство загородной резиденции.

Твоя рука, та, что открывает окно, в одно мгновение окунается в сладкий сироп позднего летнего утра. Истомное, тёплое течение сейчас же передаётся через центр ладони и запястье к горлу, в низ живота, проходит касанием по коже головы. И кто-то начинает долго перебирать твои волосы. Глаза тускнеют от наслаждения. Скрип половиц за спиной и колыханье белой занавески – никого. Но и наваждение исчезает, к несчастью.

Тихий звон каминных часов в соседней комнате, пахнущей по-загородному лежалой бумагой и прогретыми на солнце обоями. Одолевает утренняя дремота. Идёшь дальше.

Шоколадная библиотека. Золотящиеся корочки книг и пыльные, в сахарной пудре, статуэтки. Желание лизать покрытые глазурью поручни лесенок, ведущих наверх. Взгляд скользит и замирает: там, наверху, ты видишь? – Королевское шествие призрака, глядящего вниз, на тебя, абсолютным взглядом превосходства. И ты бежишь за ним, утопая в эклерах ступенек, и вдруг ощущаешь нависание и давление покачнувшегося от близкого взгляда потолка. На потолке – неряшливые цветочки семнадцатого века, как презрительный дар разочаровавшегося твоим любопытством и поспешностью призрака. Спускаешься вниз с чувством, что цель настигнута, барьеры разрушены. Именно разрушены, ибо таинство исчезло и шоколад испарился.

Следующий зал встречает молчанием музыкальных инструментов. Клавесин с закрытыми глазами, слегка опустивший голову. Прислонившаяся к спинке стула грузным телом виолончель. Кларнет, неуверенно лежащий на слишком гладком столе, готовый ко всему. И тут ты внезапно вздрагиваешь и прерываешь их молчаливую многоголосую речь: из-под твоих ног выходит, задрав хвост, вечно дремлющий дворцовый смотритель – полосатый кот. И у тебя, глядя на его осанку и задние лапы, сразу появляется ощущение, что здесь не всё дозволено. Кот садится и начинает вылизываться. Уже более благосклонно. Впрочем, ему всё равно.

Комната за дверями привлекает тебя запахом дешёвого напитка из цикория. Но, глядя на мещанские розочки столового фарфора, ты тут же понимаешь: здесь это принято называть словом «кофе». И не только называть, но и осторожно отведывать, аккуратно прикасаясь к чашке губами. Надламывая плоскими ногтями печенье, его также принято обмакивать и отправлять в рот. Кот ходит кругами и попрошайничает. Но ведь коты кофе не пьют?

Дальше, должно быть, спальня... Ничего подобного: открытые провалы лестничных проёмов, одетых в молочного цвета камень, с пустыми гигантскими вазами для цветов. Скрип парадной двери и брошенный смех свидетельствуют о том, что дама только что вышла. А... дама тебя не интересует? Нет? И кавалер тоже?... Ну, я не знаю, был ли кавалер.

Следующая комната оказывается приёмной. Диванчики, обтянутые пёстренькой тканью в полоску, в стиле ампир. Вальяжных кресел там нет. Там вообще нет ничего, соответствующего этому понятию. И узенькие полоски на обивке вызывают какое-то щемящее, сиротское чувство. И сесть-то на эти полосочки не хочется, а если уж придётся, то исключительно со стиснутыми коленками и пуритански поджатыми губками. Приёмная эта, застёгнутая на все пуговицы, никак не приглашает в соседний парадный зал.

Однако, там, по мановению волшебной палочки, разлетаются в танце белоснежные пилястры, люстры обрушиваются холодными потоками... Извините, я, кажется, увлеклась: там идёт реставрация, пахнет свежей извёсткой, а в центре стоит ведро. Ну, просто, ведро. Ну, какая разница, что в ведре!

Балкон парадного зала полукругом нависает над землёй. Эту форму хочется продолжать циркульным балетным движением – вплоть до горизонта. Здесь хорошо бы поставить высокое кресло и сидеть, часами любуясь купами деревьев. В таких местах в голову всегда приходит избитая фраза «дворцово-парковый ансамбль». Но, дело в том, что экскурсоводческая пошлость изживает сама себя, когда это видишь. И дорожки внизу, и травка. И Наташа Ростова. Ну, что, пойдём дальше?

Стоп! «Посторонним вход воспрещён». А мы всё-таки полюбопытствуем... С полотна картины... на нас взглянула женщина, нервно обернувшись, откинув лиловую шаль. Уж не та ли самая, что вышла сейчас из двери? Или это нам только показалось? Но кто же тогда оставил горячий кофе с печеньем, со сливками на белом столе?... Нет-нет. Мы не будем возвращаться, уточнять, искать музейных работников. Ну, я очень прошу тебя, не надо!... Ты и так распугалa всех призраков!

http://www.pod-nebom-edinym.ru/upload/file/tb_itog.pdf

ЗДЕСЬ МОЖНО ПОЧИТАТЬ МОИ СТИХИ. КНИГА "ТЕАТР БЕССОННИЦ" 2011

ПредисловиеЭта книга стихов о «душе серебристой свирели» наполнена то сияющими под солнцем, то синеющими под луной снегами, правда туманы, тёмные длинные тени, низкие нависающие облака, похожие на сугробы и сами сугробы, похожие на эти облака, в книге Надежды Жандр преобладают. Мир тишины, сонного покоя, синие снежные ресницы леса, валуны, камни, их «обледенелые лица». «Столь странный север: на моё чело упали льдинки с лап тяжёлых елей». Автор настолько чувствует себя частью своей второй родины, что душу свою ассоциирует с «воздушным айсбергом», её островидящий глаз равен её воображению: «оленье солнце – рёбрами рога…», «разлетелись сумрачные гуси, распростёрли крылья снеговые…», «крылатый месяц меж крылатых сов».
Надежда большего всего в поэзии ценит музыку: «ночная птица стряхивает нотки с крыла к подножью Цезаря Кюи», с упоением слушает «сонные струны арф», наслаждаясь их «фиолетовым ладом». В её стихах «мелькают» симфонии Дебюсси, мелодии Глюка. В книге «о душе серебристой свирели» иногда промелькнет отсвет весны – «плачущий поднебесно - лунный готический апрель», «талая вода стекает тихо, по струнам, ладоням в пречистую купель».
К концу книги появляются осенние мотивы: «время пахнет мёдом. Настой хвои, коры и бурых листьев она (осень) в пруду мешает помелом».
Думаю, что стихи Надежды Жандр - Нисканен приближают русского читателя к сказочной земле Суоми, затрагивают в нём струну мира снежности, прозрачности, подлинной чистоты.

Галина Гампер